Много лет тому назад,
Как предания говорят,
Жил в краю Жидели-Байсын
Именитый старец один,
Бай из племени Конрат,
А по имени Байбори.
На богатства его посмотри:
Вот жирнокурдючных овец
Ровно девяносто гуртов,
Вот верблюды среди песков –
Девяносто тысяч голов.
А среди поемных лугов
И не сосчитать табунов
Необъезженных скакунов.
Там, в одной Стороне над рекой, –
Вороной табун, а в другой –
Белоснежный, а там – гнедой.
Был добычлив бай и богат,
Всем в краю Жидели-Байсын
Был на зависть его удел.
Одного старик не имел:
Он бездетен был, говорят.
Если нет у тебя детей,
Что прискорбней доли твоей?
Был бы младший у бая брат –
Он и младшему был бы рад.
Брат бы старший у бая был –
Он бы небо благодарил.
Братьев не было у него,
И грустил он и тосковал.
Одинок был бездетный бай.
Был с ним в дальнем родстве
Култай Да какое это родство?
На восьмидесятом году,
Взоры устремив на восток,
Бай сказал:
– Из мира уйду,
Как явился в мир, одинок,
Не достигнув мечты своей,
От жены не прижив детей.
Сына мне судьба не дает,
И чужие казну возьмут,
И чужие пожрут мой скот.
Сына нет у меня, сына нет,
Сына нет –
Вот причина бед!
Многодетные все подряд
Сверху вниз на меня глядят,
Повелительно говорят.
Перед богом я слезы лью,
Проклинаю долю свою.
Избегают меня друзья.
Бесполезно дело мое.
Ослабело тело мое,
Сто недугов меня гнетет,
И хожу я, словно слепой.
Воска мягче кости мои.
Издеваются за спиной
Надо мною гости мои.
Жизнь горька и пуста моя.
О ребенке мечта моя,
Без него я жить не могу.
Кто бездетен – у всех в долгу.
По кочевьям идет молва –
Нет, мол, у Байбори детей,
И меня такие слова
Пронимают до костей.
Мне на свете веселья нет.
Не рождаться бы мне на свет!
Слезы Байбори проливал,
Днем и ночью он горевал.
Всем, кто видел его печаль,
Причитанья слышал его,
Было старого бая жаль.
О Култае речь поведем.
У Култая была раба.
У рабы какая судьба?
От рассвета и дотемна
Собирала кизяк она.
Сына бог ниспослал рабе.
Взял его Байбори себе
И богатый устроил той
С козлодранием и борьбой.
И сказал:
– Хоть и не родной,
Мне в утеху наследник дан.–
И назвал ребенка – Ултан.
Вот каков был этот Ултан:
Грудь его со скирду была,
В горло мог войти караван.
Шея – крепкая, как скала.
Ухо каждое словно щит,
Нос приплюснут, будто разбит.
След, что в землю вдавит нога,
Точно место для очага.
Рот – огромный. Во рту – клыки,
Как наточенные клинки.
Подбородок – словно утес.
Взор угрюм и полон угроз.
Каждая глазница – зиндан.
Вот каков был этот Ултан.
И Ултан, когда подрос,
Оказался змее под стать.
Престарелых дедов своих –
Байбори и Култая он
Стал бесплодными обзывать,
Гонит старых из юрты вон:
«Дуракам не к лицу почет,
Ни к чему, говорит, вам скот».
Аналык, жена Байбори,
Плачет от зари до зари,
Жалуясь:
– Проходят года,
За бедою спешит беда,
Нам отрады ни капли нет,
Нет нам радости никакой.
Если вспомнишь меня, мой свет,
Если мой одобришь наказ.
То к Азрет-султану вдвоем
Мы на поклоненье пойдем,
И святой не отвергнет нас,
Даст оплот и щит,
Чудо совершит,
Обновит нам плоть…
А не даст господь –
На дороге степной
Мы умрем с тобой.
Соглашается бай с женой,
Одного барана берет,
Остальной разгоняет скот,
Плачет над своею судьбой,
Собирается в дальний путь,
Открывает сундук с казной,
Половину казны раздает,
Половину берет с собой.
Нагрузил верблюда старик,
Приторочил ценную кладь,
Кошмами-коврами покрыл.
Плачет старая Аналык,
Белый свет старикам не мил.
Собрались они в среду в путь,
Ни на что не могут взглянуть,
Слезы льются у них из глаз,
Лица побледнели у них.
Весь аул сошелся в тот час.
Люди следом идут, скорбя,
Бьют себя кулаками в грудь:
Как мы будем жить без тебя
И без доброй твоей жены?
Багровеет закатный дым,
Будто кто костер ворошит.
Солнце лебедем золотым
В огневое гнездо спешит.
В полумгле на одном из холмов
Люди, как Стожары, стоят.
– Добрый путь тебе, будь здоров!
Пусть мечта свершится твоя! –
Отбывающему кричат.
Горько плачет Аналык:
– Пересох у меня язык.
В сердце у меня сто заноз,
Кожу прожигает слеза.
У обоих стали от слез
Перламутровыми глаза.
Стонет бай заодно с женой,
Словно каркает в час ночной
Бесприютный ворон степной.
И бредут старики, бредут,
О потомстве речи ведут,
А другой тревоги нет.
Там пустыня, пустыня тут,
А другой дороги нет.
Сорок дней пути
По пескам идти,
Жадный ветер залижет след.
Ни жилья в пустыне глухой,
Ни следа на земле сухой.
Ночью темной – ни огонька
Не мерцает издалека.
Негде старикам отдохнуть.
Солнце ослепляет их днем,
Жгучим опаляет огнем.
Бесконечным кажется путь.
Дал обет несчастный старик
Всю пустыню пройти пешком,
И бредет, бредет босиком
По глухим пескам напрямик.
А за мужем вслед – Аналык.
В кровь изорваны ноги их
Крючьями колючек степных.
Так брели они многие дни,
И вконец истомились они.
Стало старым невмоготу.
День один им осталось идти.
От мазара за день пути
Поглядели – идут хаджи.
Бай сказал жене:
– Покажи
Этим людям наше добро,
Подели его пополам
И отдай половину им.
Примут золото-серебро –
Наш с тобою смиренный дар –
И молитвой помогут нам.
Вот Азрет-султана мазар.
Старики семь дней провели,
Не вставая с черствой земли,
Жалобно вопя и молясь.
Ждали знака – не дождались,
Встали – далее поплелись.
От одной святыни к другой
Побрели, потеряв покой.
В Кара-Тау гробниц не счесть.
Кто подаст им благую весть?
А могила Баба-Ата
В те далекие времена
И проста была, и бедна.
Не лежала на ней плита,
Изукрашенная резьбой.
Не было ограды вокруг,
Стены не вздымались, крепки,
Купол не сиял голубой.
За два – за три дня старики
Сделали гробницу такой,
Как стоит она и сейчас
Посреди пустыни скупой –
Цель путей и отрада глаз.
Мастерам всей своей казной
Заплатили они за труд
И опять по степи бредут.
Посмотрели они вперед –
Горный кряж впереди встает.
Вот они на гору взошли,
Вот ступают на перевал.
Голубую даль старики
Озирают из-под руки.
Озеро сверкает вдали,
Словно горный хрусталь заиграл,
Бьют горячие ключи,
Возмущая водную гладь,
И темнеют карагачи,
А колючка у ключа –
Чуть пониже карагача –
Перепуталась, переплелась.
Как пробиться сквозь эту вязь
К ледяной, прозрачной воде?
Плачут старики и кричат
Пуще брошенных верблюжат,
И колючку плечами рвут.
Вдруг вонзился колючий прут
Баю старому в лоб, и вот
Поглядели –
Кровь не течет!
– Чудо! Чудо! – кричит Аналык.
– Чудо! Чудо! – твердит старик.
В самом деле:
Кровь не течет!
И тогда головной платок
Аналык разорвала,
И за лоскутком лоскуток
В жертву духам предков она
Принесла,
Потрясена,
Прутья бережно разобрала,
Обвязала их все подряд,
В кучу камни потом сгребла
И, свершив старинный обряд,
У воды огонь разожгла,
Расстелила на ночь палас.
Байбори совершил намаз,
Обратясь лицом на восток,
И с женой на палас возлег.
Спят паломники тихим сном,
И огнем золотым горя,
На востоке встает заря.
Тут на сером осле верхом,
Следуя господним путем,
Появляется человек.
Он, по-видимому, святой.
Посох он сжимает рукой,
Шуба у него на плечах
Золотою крыта парчой,
А чалма его точно снег.
И, расталкивая стариков,
Говорит святой человек:
– Знаю, знаю не хуже вас,
Что вам нужно, двое калек.
Вы оставили мирный кров.
От могилы к могиле вы
Заметались в степях сухих.
О потомстве молили вы
Вседержителя и святых.
У святых такое житье:
Каждый знает дело свое.
Но пришлось нам собрать совет,
Ибо всем нам покоя нет
От стенаний ваших и слез,
Всех в раю всполошили вы.
Я тогда предложенье внес –
К вашим жалобам снизойти,
Вам, бесплодным, в беде помочь,
Даровать вам детей двоих,
Ниспослать вам сына и дочь.
Восемьдесят восемь святых
Праведных пророков своих
И сто тысяч без десяти
Шейхов, поддержавших меня,
Выслушал Аллах всеблагой,
К нашим просьбам слух преклоня.
Эй, убогий, глаза открой!
Отвори, убогий, свой слух!
Я, из рая посланный вниз,
Небожитель Шашты-Азиз,
Возвещаю: первенец твой –
Будущий батыр удалой.
Имя дай ему – Алпамыс.
Ни огнем его не спалить,
Ни свинцом его не пробить,
Ни мечом не перерубить,
Вечно будет он молодой.
А сестре его имя дашь,
Как Аллах велел,– Карлыгаш.
Ты теперь вставай, Байбори,
Подымай свою Аналык
И творца возблагодари!
Встали тотчас же с ложа сна
Байбори и его жена
И склонились перед святым,
Восклицая: Благодарим!
Нас дарами осыпал бог,
Да и ты, пресвятой, помог! –
И склонились они перед ним,
И парчовой шубы клочок
Оторвали на талисман,
И святой растаял, как дым,
Как предутренний туман…
И пошли старики домой
С легким сердцем, легкой стопой.
Аналык вслед за мужем шла,
Озираясь, как волк молодой,
И была Аналык тяжела,
Стало все не по сердцу ей,
Есть привычное не могла,
И сказала: Любимый мой,
Аналык попала в беду:
Я от голода пропаду,
Не могу баранину есть,
Не могу джейранину есть,
Вижу: вот казы, вот карта ,
Но открыть не могу я рта,
Не дает мне есть тошнота.
Ты когда-то батыром был,
Был исполнен великих сил…
Вот бы ты мне что подстрелил,
Вот чего бы хотела я:
Леопарда бы съела я!
И тогда вскричал Байбори:
– Правда ли, о свет моих глаз,
О, стелившая мне палас,
Что не пусто чрево твое?
Дай возьму, как прежде, ружье.
Леопарда я застрелю,
Прихоть я твою утолю!
И вошли они в лес густой,
И пошли по тропе лесной,
В чащу самую забрели,
Где сгустился зеленый свет,
И на узкой лесной тропе
Отыскали звериный след.
Леопард зарычал вдали.;
Близко Байбори подошел,
Стал с ружьем за древесный ствол;
Притаился бай, и тогда
Показался пятнистый зверь.
Очи будто бы из стекла,
Лоб округлый, как пиала.
В звере дикая мощь была,
Но конец ей пришел теперь.
Выстрел лес вековой потряс,
Пуля в сердце зверю вошла.
Байбори к нему впопыхах
Подбегает с ножом в руках.
Зверя переворачивает он,
Нож на ружье подтачивает он
Закатав рукав,
Тушу распластав,
Лезвие кровью смачивает он,
Шкуру вспарывает ножом,
Внутренности достает
И голодной своей жене
Сердце с печенью отдает.
Аналык их печет в огне,
И щекочет ей ноздри дым,
Набегает слюна во рту,
Ждать ей больше невмоготу;
Мясо выхватив полусырым,
Жадно есть его принялась,
Рвет резцами,
Наелась всласть,
Разгорелась, что маков цвет,
Став моложе на сорок лет…
В путь обратный они пошли,
Добрели до отчей земли,
Возвратились вместе в аул,
И в краю Жидели-Байсын
Их встречало племя Конрат,
Привечал их и стар и млад…
И узнали они тогда,
Что умножились их стада
И что их сундуки полны,
Как и встарь, золотой казны.
Ходит Аналык, тяжела,
И полна, румяна, бела,
Словно молодица она.
Бедрами играет Аналык,
Плавно выступает Аналык.
Словно кобылица она,
А в утробе шевелится дитя,
Выйти из темницы хотя.
Девять месяцев, девять дней
Сын в утробе ее лежал,
Наливаясь, как сладкий плод.
И желанный день настает.
Срок приблизился. В сердце ей
Боль ударила, как кинжал.
Зубы стиснув, муку тая,
Аналык прилегла тогда.
В русле высохшего ручья
Выступила живая вода,
Забурлила и потекла,
Как весенний поток с горы.
Сына Аналык родила.
И возрадовался отец,
И гостей пригласил на той.
Гости шли толпа за толпой,
И для них девятьсот овец,
Девяносто жеребят,
Девяносто верблюжат
Бай зарезал, как говорят;
В девяноста юртах народ
Мясо ест и хмельное пьет.
Тешит бай гостей дорогих,
Одаряет шубами их.
Раздает коней молодых,
И овец и коз раздает,
И теряет подаркам счет.
Без даров никто не уйдет.
А кому не дают – крадет.
А еще два года спустя
В мир пришло другое дитя:
Дочку Аналык родила.
Дочка, словно луна, была,
И светилась ее краса,
И струилась ее коса,
Поглядишь – и душу отдашь.
Как велел Шашты-Азиз,
Сына нарекли Алпамыс,
А сестру его – Карлыгаш.
Пусть беспечно детство идет,
Пусть счастливо дети растут!
Мы стихи прерываем тут.
В те же времена жил-был бай Сарыбай из рода Шекты. У него тоже долго не было детей. Еще за много лет до рож¬дения Алпамыса и Карлыгаш Байбори не раз беседовал с Сарыбаем, и оба говорили:
– О, если бы бог дал нам детей, одному мальчика, а дру¬гому дочку, мы бы тогда сосватали их и, вырастив, поженили. Наши мечты исполнились бы тогда, и мы спокойно ушли бы из этого мира.
И вот жена Сарыбая родила дочку. Ее назвали Гульбарчин.
Тогда Байбори и Сарыбай, став сватами, съели вдвоем овечий курдюк и выпачкали друг другу лицо мукой. От них и пошел этот обычай.
Но как-то Сарыбай подумал:
«Мой будущий зять единственный сын у отца. Если он умрет, моей дочери по закону придется стать женой злого Ултана. Пока не поздно, откочую в лучшие места, увезу свою дочь». И он откочевал со всем своим родом Шекты из Жидели – Байсына.
Алпамысу исполнилось десять лет. Он стал управлять на¬делом.
Был Алпамыс очень сильный. Мальчики, с которыми ему случалось драться, умирали от его удара. И люди боялись выпускать детей из юрт.
Однажды Алпамыс искал кого-нибудь из ребят, чтобы поиграть, и никого не находил. Тут он увидел старуху, сидя¬щую на умреке – ткацком станке. Возле нее на земле спал мальчик. Алпамыс подошел и стал будить мальчика.
– Вставай, будем играть! – сказал он и так толкнул мальчика в бок, что тот сразу умер.
Старуха поднялась и сказала Алпамысу:
Умер мой единственный сын,
В этом ты виноват один.
Чем невинных детей губить,
Взял бы ты свою Гульбарчин.
Не дал дочь тебе Сарыбай
И покинул родимый край. –
Так она говорит ему.
И в ответ ей – сын Байбори:
– Слов твоих я в толк не возьму,
Что сказала ты? Повтори!
Все, что мы рассказали вам,
От нее Алпамыс узнал
И домой по своим следам
Быстро, как джейран, побежал.
Что-то он кричал на бегу;
По горящим его щекам
Горьких слез водопад хлестал.
И в отцовскую юрту вдруг
Он влетел, обидой гоним,
И разбил ударом одним
Сорокааршинный сундук.
Взял он лучшую из кольчуг,
Взял еще исполинский лук,
С киноварным древком копье,
Меч на поясе золотом,
Щит под стать мечу и шлем.
А потом
На поемный луг
Побежал за добрым конем.
Но уходят от него
Резвоногие скакуны,
Не поймал он ни одного –
И, как прежде, они вольны
Подымать летучую пыль
И топтать по степям ковыль.
Алпамыса взяла тоска,
И заплакал батыр в тоске.
Но чубарого конька
Он увидел невдалеке.
У, какой некрасивый конь,
Некрасивый, паршивый конь!
Без хвоста и без гривы конь!
Молвит конь:
– Садись на меня.
Лучше ты не найдешь коня!
Алпамыс: – На такого сесть
Не велит богатырская честь.–
И конька уздечкою – хвать!
Глядь – конек перед ним опять.
– Надевай на меня узду,
От тебя я не отойду.
Я – судьбы несравненный дар,
А зовут меня Байчубар.
Два незримых сильных крыла
Мать-земля мне чудом дала. –
Как хватил уздечкой джигит!
Но как вкопанный конь стоит,
Тычется в плечо головой,
И от ярости сам не свой,
Тут конька подхватил батыр
И швырнул его на такыр,
А конек не свалился с ног,
Как железный, стоит конек,
Алпамыс, хоть и знатен был,
Но взлелеял его народ,
Он разумно мог рассуждать,
И подумал: «Так бог судил.
Не судьба ли коня мне шлет?» –
И взглянул на коня светло,
Наложил на него седло,
И пустился в далекий путь,
Никому не сказав о том.
Облегает кольчуга грудь,
И на поясе золотом
Меч гремит, и красным копьем
Грозно потрясает джигит.
Байчубар как птица летит,
И земля дрожит под конем.
За день этот конь из коней
Путь двенадцатидневный берет,
Столько взял за двенадцать дней,
Что другой не возьмет и в год.
Конь, как шомпол, под седлом
Вытянулся по прямой.
Смотрит всадник – пыль столбом
Подымается над землей.
Видит он издалека –
По степи дымятся костры,
Лагерем стоят войска.
Их несметный строй осенен
Шелком полосатых знамен
С полумесяцами на них.
За войсками увидел он
Целый город шатров цветных.
К ним прямая дорога шла.
У дороги плита видна,
Широка и что снег бела,
И на той плите – письмена.
Алпамыс, наклонившись к ней,
К белой, словно сахар, плите,
Множество прочел новостей.
Чтобы это письмо понять,
Обратиться следует вспять:
Многочислен калмыцкий стан,
В стане всех сильней Караман.
В Гульбарчин он давно влюблен.
К Сарыбаю явился он
И сказал ему: – Сарыбай,
В жены мне Гульбарчин отдай!
А еще мне плати налог –
Десять тысяч голов скота! –
Дочь отдать Сарыбай не мог,
Караман, мол, ей не чета!
Не хотела и Гульбарчин
Караману женою стать,
И в злосчастный полдень один
Ей пришлось из дому бежать.
Но родной Жидели-Байсын
Был далек, как счастье само.
И тогда на камне седом
Написала она письмо:
«Если этим степным путем
Будет проезжать Алпамыс,
Он опустит голову вниз,
И прочтет, что я напишу,
И узнает, чем я дышу».
Написав на плите письмо,
Повернула в обратный путь Гульбарчин,
Сарыбая дочь,
И от слез не могла вздохнуть
И бежала целую ночь.
Это видел всесильный бог:
«Почему бы ей не помочь?»
Так подумал бог – и помог.
Алпамыс подъехал к письму,
Все открыло письмо ему.
А тем временем Гульбарчин
Возвратилась к отцу назад,
И тому Сарыбай не рад.
Пристает к нему Кдраман,
Говорит калмык-исполин:
– Подавай невесту мою,
А не то я в твоем краю
Подчистую вырежу скот!
– И колено себе грызет,
И рычит, словно зверь, и дик
Карамана железный лик.
Алпамыс письмо прочитал.
Справедливость он почитал,
И отважен был и упрям,
И не мог уступить врагам
Дорогой невесты своей,
Любящей его Гульбарчин.
Путь, бегущий среди степей,
Влек его, и широк и прям,
И помчал его конь вперед.
Конь пространство, как воду, пьет
Вихрем мчит его по степи.
Встретится джигиту казах –
Земляку и честь и почет,
Скажет он, как в чужих степях
Дочка Сарыбая живет,
Можно ль верить ее письму?
Встретится джигиту калмык –
Бой придется принять ему,
Головы ему не сносить!
Алпамыс к луке приник,
Извивается, точно змей,
Острый меч – драконий язык –
Держит в крепкой руке своей,
Подымает к облакам
И, гневясь, грозит врагам.
Долго он не сходил с седла,
Словно он прикипел к седлу…
Пыль столбом поднялась вдали,
Рать калмыцкая без числа
Покрывает лицо земли.
Алпамыса ярость берет,
Он в железо одет, как в лед.
И тогда говорит батыр:
– Вот я нападаю один;
Супротив меня целый мир,
Сто скорбей и семьсот кручин.
Обращаюсь к тебе, Аллах,
Может быть, за час до конца.
Умоляю тебя в слезах –
Заступись за мать и отца,
За сестру мою Карлыгаш,
Остающуюся без меня,
За народ обиженный наш
И за весь Жидели-Байсын!
Поручаю тебе коня.
Черной гибелью мне грозит
Воинов бесчисленных вид.
Одинокому помоги,
Окружают меня враги.
Как бы громко я ни вопил
– Горя воплями не излить.
У меня не достанет сил
Силы вражеские разбить.
Девушку добывает копье.
Самый сильный берет ее.
Унижение – не для меня! –
И, на стременах привстав,
Алпамыс охлестнул коня,
– «Алатау!» – закричав,
Алатау – клич родовой,
Алатау – гул грозовой
Неоглядный потряс простор,
Докатился до синих гор.
В этот самый час, наконец,
Гульбарчин вернулась домой.
Спрашивают мать и отец:
– Где была ты и что с тобой? –
Тут ушей Гульбарчин достиг
Алпамыса клич грозовой.
– Твой батыр начинает бой.
Слышишь, милая, львиный рык? –
Говорят ей отец и мать
И давай ее целовать.
Алпамыс, как на стадо волк,
Налетает на вражий полк.
Толпы делит надвое меч –
Светло-синее острие,
Золотая рукоять.
И с оттяжкой рубит джигит.
Только кровь под мечом шипит
И слетают головы с плеч.
Под метелью каленых стрел
Алпамыс невредим и цел.
Байчубар удалой в поту –
Словно марево над песком,
Словно молния на лету,
То в одном краю, то в другом, –
Алпамыса назад – вперед
По пути батыров несет.
На незримых крыльях парит.
Быстрый, как камышовый кот,
Налетевший на жадных крыс,
Ловко бьет врагов Алпамыс.
И тогда один из врагов,
В ляжку раненный копьем,
Издавая протяжный стон,
Поскакал в Караманов стан,
И пронесся между шатров;
Перед ханом упал ничком,
Прохрипев: – О хан Караман,
О, законной власти пример,
Ты в деснице мошной своей
Держишь луноподобный мир.
Знай – из отдаленных степей
Прилетел могучий батыр.
Он еще молодой джигит.
Но кровавый он правит пир.
Весь твой храбрый полк перебит.
Я видал его пред собой.
Глянь! Он ранил меня в бедро.
В рану можно вложить ведро…
Он – о хан! – батыр не простой.
Он кричит: «Гульбарчин возьму!»
Что ж ты позволяешь ему
Наших братьев давить конем,
Бить мечом и разить копьем? –
Впал в великий гнев Караман.
– Где, – кричит, – мой конь вороной?
Где, – рычит, – мой меч боевой?
– Жаждой мщения обуян.
Он ревет, как верблюд весной,
Завывает, как зверь лесной.
Дико озираясь кругом.
Надевает шишак с пером,
С маху он садится в седло,
Брови черные хмурит зло,
Скачет на коне вороном,
И на холм взлетает стрелой.
Трупов не перечесть под холмом,
Столько их накрошено там!
И потряс Караман клинком,
Черным гневом налит и дик,
Замычал Караман, как бык,
И мычанье его, как гром,
Пронеслось по лону земли,
Разнеслось средь степей-равнин.
И, услышав ужасный звук,
У звенящего родника
Уронила кувшин из рук
И заплакала Гульбарчин:
– В час недобрый в эти места
Бог для жизни послал меня.
Погубила моя красота
Алпамыса – любовь мою!
Не спасет джигита броня.
Он падет в неравном бою! –
С этим словом она
Птичкой к полю боя спешит.
Перед Гульбарчин, как луна,
Блещет ратной сталью джигит.
Алпамысу не до нее,
К бою изготовился он:
Красное наперевес копье,
Взор на недруга устремлен.
И взметнулась Гульбарчин,
И запричитала она,
Невниманием оскорблена:
– На меня не глядит
Милый мой джигит,
Но да будет его звезда
Выше всех небесных светил!
А погаснет она, тогда
Следом я упаду без сил.
Обернись, Алпамыс, взгляни!
Если ты сгоришь в огне –
Значит, время сгореть и мне!
Алпамыс Гульбарчин в ответ:
– Если жалко тебе меня,
То не надо стоять, мой свет,
В бранный час впереди коня.
Это знак дурной, Гульбарчин.
Уходи домой, Гульбарчин!
Слабым женщинам не дано
Выводить из боя мужчин.
Если соединиться в одно
Нам с тобой судьбой суждено,
Со звеном сойдется звено,
И никто не разделит нас,
Не погибну я в трудный час.
Слезы вытри! Домой иди!
Наберись терпенья и жди!
И, услышав эти слова,
Лучшие на свете слова,
Гульбарчин повернула вспять,
Чтобы милого дома ждать.
– Где казах? – кричал Караман,
– На чубаром коне казах?
Я, великий калмыцкий хан,
Превращу его в тлен и прах!
К небесам подымает взор
Алпамыс, молодой боец:
– С поля чести бежать позор!
Наставлял меня мой отец,
Чтобы в битву я не вступал,
Ибо слаб я еще и мал.
Прав отец, в том сомненья нет,
И сюда на свою беду
Я пришел – и держу ответ,
И отсюда я не уйду.
Пусть я мал, но зато я смел!
И пока он так горевал,
И пока он так говорил –
Отворял уста, затворял,
И пока его конь стоял
И копытами землю рыл,
В это самое время вдруг
К Алпамысу подъехал враг
И хватил дубиною так
Алпамыса по голове,
Что любой бы упал с седла
И валялся мертвый в траве,
Кап-гора бы в землю вошла,
Если б тот удар приняла.
Алпамыс был невредим,
Лишь погнулась шлема крепь,
Лишь чубарый дрогнул под ним
И понес Алпамыса в степь.
Караман, по следу гоня,
Хлещет вороного коня.
«Эй, джигит, уйди от него,
Милости не жди от него!
Не копьем он возьмет, так мечом
Не уйдешь от него нипочем!
Берегись, Алпамыс-джигит!» –
Встречный ветер в уши свистит.
Алпамыс взмолился коню:
– Не гневись, что тебя гоню.
Вынеси меня в широту,
Подыми меня в высоту!
Дай увидеть родимый край!
Заступись за долю мою!
Если ж я погибну в бою.
Ненасытному воронью
Трупа моего не отдай,
Матери, отцу принеси –
Вот, мол, ваш загубленный сын!
Чести у людей не проси,
Если ты вернешься один
Без меня в Жидели-Байсын!
Караман вороного бьет.
Пот по шее коня течет.
Гневается Караман:
– Что потеешь ты подо мной,
Что, тебя пробирает дрожь?
Будь ты проклят, конь вороной!
От чубарого отстаешь!
Или вес мой тому виной?..
Конь летел, как ветер степной
– Караманов конь вороной,
Конь летел, как ветер степной,
Байчубар быстрее летел:
Он вытягивался струной,
Воздух он разрывал стрелой,
Ветер громко в ушах свистел
У батыра и у коня.
– Груз тяжел! – сказал Караман,
И сорвал он кольчугу с плеч,
И тяжелый отбросил меч,
И шишак, от ярости пьян,
За мечом и копьем швырнул.
Скачки бешеной грозный гул,
Сотрясает землю кругом,
И летит безоружный хан
На своем коне вороном.
А что хан безоружен стал,
Сразу понял чубарый конь –
Алпамысов конь, конь-огонь.
Понемногу замедлил ход,
И догнать себя он дает.
И нанес удар Алпамыс,
Точно сокол, прянувший вниз.
Издает он клич боевой,
И уходит: мол, я не твой!
И, зубами скрежеща,
Вороного стегая сплеча,
Караман, точно волк, за ним
Мчится по горячим следам,
Злобой и тоской одержим:
«Расплатиться бы с ним сейчас!
Мне схватиться бы с ним хоть раз!»
Вновь батыр налетает вдруг
И наносит удар мечом,
И второй наносит потом.
Хан, лишившись обеих рук,
Валится с коня кувырком,
И дырявит степь шишаком,
И под острым жалом копья
Взвизгивает хан, как свинья.
Алпамыс ему говорит:
– Побежденному смерть и стыд!
Девушку добывает копье.
Кто сильней, тот берет ее!
На холмах окрестных в ряд
Два народа стеной стоят,
Два народа стоят стеной,
Смотрят люди на этот бой,
Говорят: – Был хан не умен,
Зря оружие бросил он.
Люди, если идут на суд,
Краснобая с собой берут,
А когда выходят на бой,–
Меч надежный берут с собой!
Безрассуден был Караман!
Алпамыс коня осадил.
Он дрожал от избытка сил;
Как кипящий в котле металл.
Гнев еще в груди клокотал,
И светился зубов оскал,
Меж его обветренных губ.
Словно волк средь стада овец,
Озирался он и рычал.
Всех страшил молодой боец.
Под седлом Байчубар плясал,
С шеи пот на бабки стекал.
Конь кусал и грыз удила,
Был копыт его грозен стук,
Грудь раздулась, точно бурдюк,
И жарка, будто печь, была.
Понемногу конь поостыл,
И тогда к невесте своей
Алпамыс-батыр поспешил.
К ней бежит чужой и родной
С самой радостной из вестей:
«Скачет-скачет суженый твой,
Алпамыс – батыр удалой!
Выходи навстречу скорей!»
Дудки, трубы свистят, поют,
Алпамысу честь воздают.
Люди, радуясь, в бубны бьют,
Славят все его торжество,
Избирают ханом его,
И ведут в золотой шатер,
И усаживают на ковер,
На подушки-пуховики,
Всячески угождают ему.
И пока у очагов
Поварихи снуют в дыму,
Варят жирный пахучий плов,
Рубят, режут, жарят, пекут, –
Девушки за невестой бегут,
К жениху ведут Гульбарчин.
Весела, легка и стройна,
Ласточкой влетела она.
Словно лань, скромна и тиха,
Села справа от жениха.
Самовары кипят-кипят,
На узорчатых скатертях
Блюда с угощеньем стоят
Белый сахар, мед в пиалах,
И казы, и карта, и жал –
Все, чего бы гость пожелал,
Все на свадьбе сегодня есть.
Гульбарчин разливает чай,
Тешит, угощает гостей,
И любимого невзначай
Обжигает огнем очей.
Игры завела молодежь,
И когда наступила ночь,
Стало им резвиться невмочь.
Спать всем хочется – невтерпеж,
Дрема склеивает глаза.
Гости разбрелись по шатрам,
На подушках уснули там.
Одолел их свадебный хмель.
Полог был в золотом шатре,
Пуховая за ним постель.
Подошел к постели жених:
Так идет олень на заре
Плавным шагом на водопой,
Так среди просторов степных
Конь красуется удалой.
А невеста медлит, бледна,
И как белый лебедь она.
Говорит ей жених, шутя:
– Где твое богатство, дитя,
Золотая твоя казна?
Дай мне цели моей достичь! –
И в ответ ему Гульбарчин:
– Все бери. Я – твоя жена.
Ты – навеки мой властелин! –
И, как сокол, берущий дичь,
Он влечет свою Гульбарчин.
Алпамыс, покарав калмыцкого хана, оставил властвовать в этих местах своего тестя – Сарыбая.
После тридцатидневного тоя, сорокадневного веселья, Алпамыс решил возвратиться на родину и, собрав людей, испросил на это разрешения. Народ, посоветовавшись, отпус¬тил его. Сарыбай проводил дочь и зятя в далекий путь.
За ними следовал караван из сорока верблюдов, навью¬ченных казной и золотой юртой, полученной Алпамысом в приданое.
Когда батыр возвратился в свое кочевье, он узнал, что в его отсутствие калмыцкий хан Тайшик угнал все табуны ста¬рого Байбори.
Потеря скота огорчила старика больше, чем могла бы огорчить его потеря близкого человека. От горя он слег. И когда Алпамыс с молодою женой предстал пред ним, сказал:
– Пропадом пропади, Алпамыс!
С глаз долой уйди, Алпамыс!
Даром ты родился на свет!
От тебя мне защиты нет.
Не упас ты меня от бед.
Хан Тайшик, этот злобный пес,
Все добро у меня унес.
Больше нет у меня казны!
Он угнал мои табуны,
Он похитил моих овец.
Снаряжай погоню, наглец,
Все, что отнял хан, отбери!
А не то тебе – не отец
Именитый бай Байбори.
Табунов, отар не вернешь –
На чужбине в рабстве сгниешь!
И отцу Алпамыс в ответ:
– Больно слушать мне речь твою.
За Тайшиком двинусь вослед,
Табуны твои отобью,
Отыму казну! Если ж нет –
Пусть я сгину в чужом краю,
Пропаду, в темнице сгнию!
На коня положу потник,
Поскачу я в Тайшиков стан, –
Но тебя за воротник
Тут же схватит злодей Ултан.
На коня положу потник…
Но тебя стережет твой рок,
Скоро, скоро наступит срок:
Ты погибнешь, сирый старик,
От Ултановых цепких рук.
Пять кобыл – вот его цена,
А свое он возьмет сполна! –
И пока батыр говорил,
Распалил он собственный пыл.
Разъярился батыр, как лев,
Распрямился, рассвирепев.
Вот уже готовый в поход,
Он в железо одет, как в лед.
Разъярившийся Алпамыс
Жалобы Гульбарчин отверг
И оставил ее в четверг.
И созвал Алпамыс свой род,
И сказал Алпамыс:– Мой род!
Я пускаюсь в дальний поход,
Я иду в чужую страну
Покарать Тайшикову рать,
Оставляю отца и мать,
И сестру мою Карлыгаш,
И беременную жену.
Я прошу их оберегать!
Верю, что когда я уйду,
Не допустишь ты к ним беду,
Их добра врагам не отдашь.
Ты, мой род, – их оплот и страж,
Попечения лучший пример.
Если ж у моей Гульбарчин
Без меня народится сын,
Назови его – Жадигер! –
Так проговорив, Алпамыс
Край покинул родимый свой,
Начал путь полугодовой.
Едет, едет батыр верхом
На чубаром коне своем,
Солнце над его головой
Блещет, как венец золотой.
В ночь, когда Алпамыс выехал в степь, хан Тайшик увидел сон. Встревоженный им, хан поднялся утром на башню и обращаясь к народу, сказал:
– Выслушай меня, о народ!
Нынче ночью я видел сон.
Этот сон мне душу гнетет.
Что же мне предвещает он?
В наши темные времена
Опасаться должно и сна.
Мне приснился черный верблюд.
Он беснуется предо мной,
Брызжет черной своей слюной,
А из глаз у меня текут
Слезы тяжкие, как свинец.
И привиделось мне во сне,
Что с меня скатился венец,
И верблюд его растоптал.
Лев тогда предо мной предстал,
Разметал мой город родной,
Завладел моею страной
И меня разлучил с женой.
Он мужчин превратил в рабов,
Мужних жен – в безутешных вдов,
И пятой своей истолок
Приближенных моих в песок,
И рабов моих разогнал.
Мне приснился грозный батыр,
Красотой удививший мир.
Был он ловок, мудр и хитер.
В плотных веках он прятал взор.
Вижу: близится он ко мне,
Скачет на чубаром коне,
И в ушах у меня звучит
Частый топот конских копыт.
Чей, скажите мне, пробил час?
Кровь течет у меня из глаз.
Алый мак расцветет в горах,
А сорвут – превратится в прах.
Все мы, все – у судьбы в руках!
Уж не Алпамыс ли боец
Сбить с меня задумал венец,
Хочет нашу рать
В кровь и грязь втоптать,
Страшный мне готовит конец?
Если я всю мою казну
Под ноги батыру швырну,
Будет ли из этого толк?
Если взять всех моих коней
И погнать к нему поскорей.
Будет ли из этого толк?
Если дочь мне ему отдать
И сказать ему: «Ты – мой зять»,
Будет ли из этого толк?
Или эдак и так Хана вашего враг
Разорвет, как ягненка волк?
Народ ответил хану Тайшику:
– О господин хан Тайшик! Не напрасно говорят: «Сон – помет лисы». Ничего дурного этот сон не предве¬щает.
Хан сказал:
– Нет, нельзя пренебрегать этим сном. Подумайте и скажите, как предотвратить беду.
И народ не знал, что ответить хану. Тогда одна старуха, по имени Мыстан:
От роду имевшая триста лет,
Евшая вареную кровь в обед,
Встречных бранившая на чем стоит свет,
Богом проклятая с первого дня,
Со взором, исполненным адского огня,
Ростом в аршин и четыре вершка,
С пастью, как щербатое горло горшка,
С головой рогатою, с гадючьим языком,
С кошачьим задом и собачьим хвостом,
Сказала хану так:
– О мой падишах! Как это ты решил отдать единствен¬ную свою дочь Каракоз своему врагу Алпамысу?
У меня есть сын,
У него кривая душа,
На башке у него – парша,
По щекам у него стекает гной,
Смешивается с соплями и слюной.
Выдашь дочь за моего сынка –
Прахом разлетится твоя тоска,
Связанным доставлю Алпамыса тебе.
Ибо я – опора в твоей судьбе.
Хан ответил ей:
– Хорошо! Привези мне связанным моего врага, и я выдам свою дочь за твоего сына.
После этого старуха Мыстан велела разбить за городом у дороги сорок разноцветных шатров. В каждый из них она распорядилась посадить по одной девушке. А на голове у девушки пусть будет жаулык . И каждая девушка пусть возьмет в руки бутылку водки.
А сама Мыстан вышла навстречу Алпамысу, выбрала камень у дороги и сидит там.
Алпамыс по степи скакал
И увидел Тайшиков стан,
Пить хотел, родника искал,
Глядь – перед ним старуха Мыстан:
По земле катается,
Плачет, надрывается,
За ноги хватает коня.
– Эй, батыр! Пожалей меня!
Пожалей меня! Пожалей!
Сорок удалых сыновей
Я вскормила грудью своей.
Хан Тайшик меня погубил,
Хан Тайшик их всех перебил.
Я, как роза в саду, цвела,
А теперь я – прах и зола,
Серая дорожная пыль.
Я, как вольный сокол, была,
Хан Тайшик мне сломал крыла
И закинул меня в ковыль.
Я молилась, чтоб ты пришел,
Хану отомстил за меня.
Конь твой статен, и меч тяжел,
И крепка у тебя броня.
Я прошу тебя отдохнуть,
А потом ты продолжишь путь.
Сокол ясный, сойди с коня!
Пожелав его обмануть,
Водки наливает она.
– Вот вода: свежа, холодна…
Если жаждешь, так пей до дна!
Пьет батыр, а что – не поймет,
Вода не вода, мед не мед,
Только кровь горячит,
Горло жжет…
А старуха рядом стоит,
Что-то шепчет, что-то бубнит.
– Погляди – вон сорок шатров!
Ждут тебя в шатрах – сорок вдов,
Сорок вдов сыновей моих,
Сорок уточек молодых.
Ты поспи у них, отдохни!
Уж давно скучают они!
И поверил ведьме джигит –
Мнимой жертве зол и обид,
Стремя он подставляет ей.
Но хозяина конь мудрей:
Разозлился тут Байчубар,
Ведьму он лягнул, что есть сил.
Так лягнул, что наземь свалил.
Полежала Мыстан в пыли,
А потом привстала с земли,
И шипит, как змея, браня
Проницательного коня:
– Ну, сынок, одер у тебя!
Он предаст позору тебя,
Захромает на четыре ноги,
Бросит одного средь врагов,
И тебя заарканят враги,
Доведет тебя твой конь до оков!
Ты – трава моя – горный андыз!
Ты – трава моя – озерный жалбыз!
Ты послушайся меня, Алпамыс!
Ты послушайся, красавец, меня,
Заведи себе другого коня,
Статного и чистых кровей,
А чубарого немедля убей! –
Вот ведь что сказала Мыстан!
Очень гневался Алпамыс,
Брови хмурил и ногти грыз,
И коня решил извести.
Молод он и доверчив был.
Меч он выхватил из ножон,
На коня замахнулся он…
Байчубара бы он убил,
Долю бы свою погубил,
Только не совершилось зло:
С неба сорок старцев сошло.
Старцы отвратили удар,
И остался жив Байчубар.
Меч глубоко в землю проник, –
Был он и тяжел и велик,
И батыр с огромным трудом
Из кремнистой земли извлек
Светлый и змеистый клинок,
И заплакал горько потом,
Устыдясь пред верным конем.
Спину, как змея, изогнув,
Наклонив свой горбатый клюв,
Забежала ведьма вперед
И невесток мнимых зовет:
– Выходите из шатров,
Поспешите, сорок вдов!
Гость приехал молодой!
Предложите гостю кров,
Поднесите гостю плов,
Напоите ключевой
Освежающей водой!
И на этот хриплый зов,
Платья пестрые надев,
Выбегают сорок дев,
Сорок стройных мнимых вдов,
И в объятья гостя приняв,
Бережно снимают с седла,
И несут на руках в шатер,
И сажают, потупя взор,
На цветистый мягкий ковер,
На подушки-пуховики,
Водку в очередь подают,
Улыбаются и поют.
Губы алы, брови дугой,
Все прекрасны, как на подбор,
И одна стройнее другой.
Сорок девушек – сорок вдов
Из кочевий и городов
Ростом все друг дружке под стать.
Однолетки они, видать.
Среди них была Каракоз –
Дочка ханская, радость глаз,
Благородная роза роз,
Из алмазов лучший алмаз.
Вот явился ей Алпамыс.
Поняла она, что пред ней
Самый настоящий батыр.
И пока еще длился пир,
Стал ей этот батыр милей
Матери родной и отца.
К милому, любовью больна,
Трижды приближалась она,
Но не молвила ни словца.
В сердце ей вошло сто заноз,
Обезумела Каракоз.
И вечерний час наступил,
Высыпала звездная пыль.
Алпамыс в это время пил
Водки сороковую бутыль.
И сморил его тяжкий хмель.
– Пей до дна,– говорит Мыстан.
– Пей, батыр! Ты еще не пьян!
Душно здесь,– говорит ему
И приподнимает кошму.
Жаркий, душный ветер подул,
Алпамыс упал и уснул.
Будто на привале верблюд,
Спит, храпит, лежит недвижим.
А шайтаны, братья Мыстан,
Так вокруг него и снуют,
Прыгают, смеются над ним,
Радуясь проделкам своим.
Подошла к нему Каракоз
И стройна и лицом бела,
Всех шайтанов отогнала,
Молвила, охрипнув от слез:
– Алпамыс, для чего ты пил?
Ты, батыр, себя погубил!
Приказала тогда Мыстан
Сей же миг шатры разобрать
Был один шатер, как тюльпан,
Два другие вишням под стать,
Этот красен, тот синеват,
Был шестой, как слива, лилов,
А седьмой из этих шатров
Был зеленый, как изумруд,
А восьмой, точно пестрый сад…
На батыра их все кладут,
На один другой громоздят.
Навалили сороковой –
Черный с дымно-красным шатер,
И Мыстан своею рукой
Над батыром зажгла костер.
Вьется пламя, клубится дым,
А батыр лежит невредим,
Знать, не властен огонь над ним.
Увидали с высоты
Башен города Тасты,
Что внизу костер горит;
Караульщики бегут,
Смотрят, а в костре – джигит;
И они его берут.
И пока он крепко спит,
Обвязав ремнем сто раз,
Хану тащат на показ,
А Мыстан за ними спешит.
И возрадовался Тайшик:
Кто во сне столь могучим был,
Наяву перед ним возник,
Грубым сыромятным ремнем
Крепко связанный и без сил.
А старуха вьется змеей.
– Ты доволен ли, падишах?
Разве плох был замысел мой?
Враг теперь у тебя в руках!
– Я доволен тобой, Мыстан! –
Веселясь, отвечает хан.
Созывает гостей на пир,
Скатерти велит он стелить,
В барабаны и бубны бить,
Трубачам-дударям
Трубить,
Палачам –
Алпамыса убить!
Рубят пленника палачи,
Но ломаются их мечи,
Палачи стреляют в упор
Из кремневых ружей в него –
Не берет его ничего.
В глотку льют Алпамысу яд,
Утопить батыра хотят,–
Но нельзя его отравить,
И нельзя его утопить,
И от сна нельзя разбудить.
Спит батыр молодецким сном
И похрапывает притом.
– Как с ним быть? – говорит Тайшик, –
С малых лет я казнить привык,
В казнях я понимаю толк,
Но такого я не видал,
Не слыхал еще никогда,
Чтобы человека не брал
Ни огонь, ни острый топор,
Ни змеиный яд, ни вода.
Как батыра в конце концов
Переправить в край мертвецов?
Если не уморим его,
Всех нас не минует беда,
Может сбыться мой страшный сон…
Кто мне даст ответ на вопрос:
Чем нам пленника извести?
Дочка ханская Каракоз
Алпамыса хочет спасти;
Говорит: – Гони палачей!
Не помогут здесь палачи.
Алпамыса мне поручи
На семь дней и на семь ночей.
Я измыслю ему конец!
Подозрителен был отец,
Не поверил дочке своей,
И надумал калмыцкий хан
Алпамыса бросить в зиндан –
В яму черную глубиной
В тридцать девять с третью аршин,
Узкогорлую, как кувшин.
Крышку – прочь!
И черно, как ночь.
Зазияло земли нутро.
Поглядишь – не видать ни зги…
По дороге шумной толпой,
Алпамыса катят враги,
Словно пушечное ядро,
Бьют ногами, плюют в него,
И бросают вниз головой
В непроглядный мрак гробовой.
Но, летя во мрак, Алпамыс,
Как бадья в колодце, повис
И пошел потихоньку вниз,
Потому что в нутро земли
Сорок праотцев снизошли,
Подхватили его на лету,
Опустили его в темноту,
И, на нем развязав ремни,
В небо возвратились они.
И очнулся бедный джигит,
Оглянулся – темно кругом,
Понял он, что в яме лежит,
Что в ловушку пойман врагом,
Что его провела Мыстан,
Что его не спасла броня,
Что лишили его коня,
Что проклятою ведьмой он
До погибели доведен.
И воскликнул тогда батыр:
– Стыд и горе! Терпенья нет,
Ниоткуда спасенья нет.
Потерял я стремя мое,
Боком стало время мое,
И на свете я не жилец.
Без благословенья отец
Отпустил меня в дальний путь,
Вот и гибну бесславно я.
Мне на материнскую грудь
Больше головы не склонить,
Больше на сестру не взглянуть,
Обречен я в зиндане гнить.
В яме я лежу недвижим,
Брошен я в могилу живым.
Тяжко в темноте погибать!
Плачу я в земле глубоко.
Для того ли, милая мать,
Я сосал твое молоко?
Голодно мне,
Холодно мне
В черной яме на самом дне.
Солнце я увижу иль нет?
Выйду ли отсюда на свет?
Вдруг в зиндане стало светло,
Словно под землей рассвело,
Словно солнышко там взошло.
Некий светоч, будто алмаз,
Засиял в глубине земли,
Рассыпая стрелы лучей.
К Алпамысу в тот горький час
Духи предков его сошли
И сказали: – Ты не умрешь.
Перед правдой бессильна ложь. –
Молвили такие слова
И рассеялись, как туман.
А исчезли они, и вот
Кошка прибегает в зиндан
И в зубах лепешку несет.
И зовет ее Алпамыс:
– Подойди поближе, кис-кис!
– И мурлычет кошка, поет
И лепешку ему сует.
Съел лепешку джигит –
И сыт.
Кошка пленника веселит,
Пляшет, песни мяучит ему,
Никогда не наскучит ему!
Все, чего бы он ни желал,
Кошка-умница достает:
И казы, и карта, и жал,
Белый сахар и желтый мед;
И придумывать ей не лень
Игры новые что ни день.
Крепнет пленник день ото дня.
И пока его мощь растет,
Вспомним Байчубара-коня.
Добрый конь хозяина ждет:
Всех, кто спереди подойдет, –
Искусает конь, изорвет.
Всех, кто с тыла зайти рискнет, –
Излягает он, изобьет.
Никому не сладить с конем.
Кормят ли его ячменем,
Крупным ли пшеничным зерном,
Байчубар не ест нипочем,
Поят ли водой –
Свежей, ключевой –
Байчубар не пьет, сам не свой.
Великанов целая рать
К Байчубару тогда пришла,
Байчубара хотят седлать, –
Байчубар не хочет седла,
Балуанов – не сосчитать,
А могучий и верный конь
Их таскает взад и вперед,
Одного об другого бьет,
Их таскает вперед – назад,
И, ломаясь, ребра хрустят,
Головы подряд
Ядрами летят.
Тут разгневался хан Тайшик,
И литейщиков, слесарей,
Мастеров-кузнецов позвал,
И железный сарай воздвиг.
Был сарай ни велик ни мал,
Ровно семь аршин шириной.
На воротах – замок стальной.
Взяли Байчубара на цепь,
И втащили в сарай силком,
Не пускают на волю в степь,
Не дают ногой шевельнуть,
Держат день и ночь под замком.
Очень скупо корму задав,
Издеваются над конем,
Чтоб сломать его гордый нрав,
Чтоб ходил под ханским седлом
А виновница стольких бед,
Злоумышленница Мыстан,
Перед ханским лицом представ,
Говорит: – О великий хан,
Падишах мой, ты дал обет,
Клятву ты при всех произнес –
Мне в невестки дать Каракоз.
Час пришел, ясноликий хан,
Сочетаем наших детей!
Кроткую рабыню свою
Обмануть и думать не смей,
Не удастся тебе обман!
Настает условленный срок.
Дочку обряжай, падишах!
Если умолчать о паршах,
Чем тебе не зять мой сынок?
Ты теперь ему будешь тесть.
Это, хан, не малая честь!
И, услышав эти слова,
Все сказали: – Она права!
Отвечает, вздыхая, хан:
– Был обет без обмана дан,
Что ж, я выполню свой обет,
Только сроку дай девять лет,
Дай окрепнуть им, подрасти!..
Будет детям по двадцати –
Мы устроим свадебный той
С козлодранием и борьбой,
А пока – мы сваты с тобой;
За добро я добром воздам,
Я – опора твоим делам,
Щит – преклонным твоим годам.
Слову ханскому свято верь,
Будь спокойна, ступай теперь!
Убедил ее,
Проводил ее,
Отворил перед нею дверь.
День да ночь – сутки прочь.
Сказ мой с правдою схож точь-в-точь.
А теперь я вам,
Дорогим друзьям,
Расскажу про ханскую дочь.
Вот стоит она пред отцом.
– Я к тебе, отец, со словцом.
Дай мне юрту – надежный кров,
Я поставлю ее в тени
Яблонь, вишен и тополей.
Дай сто холощеных козлов
Дочери любимой твоей,
Пусть себе играют они
И меня веселят игрой.
А еще прошу – для услуг
Дай, отец, мне сорок подруг,
Девушек – ровесниц моих.
И зимой и летней порой
С ними будет мне веселей
Средь лугов, средь гор и степей.
Мне в степи, отец дорогой,
Искушений – соблазнов нет.
Проживу я там девять лет,
А потом возвращусь домой.
Раз нельзя говорить «парша»
И другого мне нет пути,
Пусть смирится моя душа!
Я согласна замуж идти!
Хан доволен. Без лишних слов
Он отдать Каракоз готов
Сорок девушек для услуг,
Сорок юрт и сотню козлов.
Он у Тас-Булака велит
Юрты в тесный поставить круг,
И чтоб ни единый джигит
К Тас-Булаку не приходил,
Не мешал бы играм подруг,
Не топтал бы девичий луг!
Вот проходит за годом год,
И в степи Каракоз живет,
И купаются в летний зной
В Тас-Булаке сорок подруг,
Брызжутся хрустальной водой…
Но не радостно Каракоз,
И бледна, и смутна она,
Словно молодая луна.
Потеряла сон и покой,
Терпит тысячи горьких мук,
Проливает потоки слез,
Бродит по степи день-деньской,
Ищет, кто бы помог в беде,
Рассказал, указал бы, где
Алпамыс-батыр заточен,
Где в неволе томится он,
Где его темница-зиндан?
Бродит по степям, по горам
Безутешная Каракоз.
А за ней, по ее следам,
Поспешают сорок подруг,
И у них в газельих глазах
Удивление и испуг:
Что ей нужно в горах, в степях?
Может быть, недужится ей?
Не призвать ли врачей,
Ворожей?
Раз к ручью девицы пришли,
Чередою, как куницы, пришли,
Из кустов выскакивает вдруг
И врывается в девический круг
Сын Мыстан, с дубинкой в руке,
Голоногий и в кепеше-колпаке,
Сшитом нарочито для того,
Чтобы люди не заметили парши.
Льнет к подружкам:
– До чего ж вы хороши! –
Он повязан, точно бабушка, платком,
Чешется и ходит ходуном.
И, печально глядя на него,
Дурачок! – вздыхает Каракоз, –
Только стыд бы муж такой принес!
Валят девушки его на бережок,
Прочь срывают бабушкин платок,
Прочь сбивают колпачок-кепеш
И хохочут, заприметив плешь.
И бежит дурак,
Потеряв колпак,
От насмешниц далеко за Тас-Булак.
Так на лоне отчей земли
Девушки семь лет провели,
Пролетели годы, как сон.
Шла их золотая пора,
Будто на баяне игра.
Не видали они родных,
И никто не бывал у них.
Даже с матерью и отцом
Каракоз утратила связь;
Думала она об одном.
Сердцем к Алпамысу стремясь,
Вся она любви отдалась.
Если бы его разыскать!
Встречи ощутить благодать!
Вспомним и о других делах.
Вспомним о холощеных козлах,
Тех, что дочке хан подарил.
Пас козлов пастух Кейкуат;
Он растил их семь лет подряд,
Так поил их, так их кормил,
Что, как шелк, лоснилась их шерсть,
Что любой, точно лошадь, был.
И у каждого золотой
Погремок на шее гремел.
Хан-отец на свадебный той
Приберечь тех козлов хотел.
И однажды случилось так:
У зиндана, где Алпамыс
В заточенье семь лет провел.
Разыгрался один козел,
Разбежался, что было сил,
И тяжелую крышку сбил,
И на роге одном повис,
Повисел и свалился вниз.
К яме подошел Кейкуат,
Крикнул, задыхаясь от слез:
– Алпамыс, ты слышишь меня?
Отдавай мне козла назад!
А не то, пастуха браня,
Будет гневаться Каракоз!
Говорит Алпамыс ему:
– Вот что я скажу, Кейкуат:
Хоть тебе не хочу я зла,
Но тебе не отдам козла.
Лучше перебросай подряд
Ежедневно по одному
Всех твоих питомцев, пастух!
Тело укреплю я и дух,
Распрямлю свой могучий стан,
И покину этот зиндан,
Где в страданьях провел года.
Пред тобой не буду в долгу,
Осчастливлю тебя тогда,
И во всем тебе помогу.
Кейкуат рассердился и сказал:
– Хотел бы я знать, как это ты, лежа под семью пласта¬ми земли, можешь меня осчастливить? А вот я и в самом деле могу лишить тебя последних остатков твоей жизни!
С этими словами Кейкуат прикатил к яме мельничный жернов и сбросил его вниз.
Алпамыс подхватил жернов и выбросил его из зиндана. Жернов с гуденьем пролетел над головой Кейкуата, и пастух до смерти перепугался. Тогда он сказал себе:
– Исполню просьбу пленника. Это могучий батыр! Если суждено мне погибнуть – погибну, а если останусь в живых, Алпамыс наградит меня.
И Кейкуат стал ежедневно бросать Алпамысу по одному козлу.
Однажды Кейкуат подошел к яме и крикнул:
– Эй, Алпамыс, у меня больше нет козлов,– вчера я бро¬сил тебе последнего. Что мне делать теперь?
Алпамыс отвечал:
– На, возьми! Вот дудка – сурнай
Из козлиных рогов-костей!
На дороге садись, играй,
Все, что хочешь, играй на ней!
Спросят: кто смастерил ее? –
Лучше ты прибегни ко лжи;
Кто тебе подарил ее –
Каракоз одной расскажи!
Кейкуат, взял дудку – сурнай, спрятался в придорожных кустах и заиграл на ней.
Мимо проходила Каракоз со своими подругами. Они ра¬зыскали его в кустах и спросили:
– Где ты дудку взял, отвечай!
Кто тебе смастерил сурнай?
Ты ответишь нам или нет? –
Но молчит Кейкуат в ответ.
Тогда девушки повалили пастуха на землю и стали топ¬тать его ногами, спрашивая:
– Кто тебе смастерил сурнай?
Где ты дудку взял, не скрывай!
А не то пойдешь на тот свет! –
Но молчит Кейкуат в ответ.
Тогда они развели костер и втащили в огонь связанного Кейкуата, приговаривая:
– Где ты дудку взял, негодяй?
Кто тебе смастерил сурнай?
Говори
Иль гори В огне!
И в ответ пастух из огня:
– Не боюсь я ваших угроз!
Все скажу одной Каракоз.
Каракоз, подойди ко мне!
Каракоз, послушай меня!
Отошли этих ведьм домой!
Ни к чему мне эта игра.
Всё тебе расскажу одной!
Каракоз подруг прогнала,
Вывела его из костра И, сказав:
– Не попомни зла! –
Пастуху вопрос Задала:
– Где ты дудку взял, отвечай!
Кто тебе смастерил сурнай?
Кейкуат сказал Каракоз:
– Я отвечу на твой вопрос.
В черной яме пленник сидит,
Нет по силе равных ему,
Он по духу–прямой джигит,
Он от скуки взялся за труд:
Из костей и рогов
Ста твоих козлов,
Сидя в яме на дне,
Смастерил сурнай,
Смастерил и мне
Подарил сурнай.
Алла мысом его зовут.
Покраснела ханская дочь,
Побледнела ханская дочь,
Сердце захолонуло в груди,
Сердце заметалось – точь-в-точь
Птица горлинка в западне.
Говорит Каракоз: – Веди
Поскорей меня, Кейкуат!
Покажи немедленно мне
Тот зиндан, где страждет батыр.
Возврати мне покой и мир!
И за Кейкуатом она
Побежала, устремлена
К сокровенной цели своей,
Оперенной стрелы быстрей.
Не касаясь легкой стопой
Пожелтевшей травы степной,
К милому летела она.
Солнце не успевало обжечь
Узеньких девических плеч.
И вздыхала степь тяжело.
Марево дрожало вдали.
Солнце до зенита дошло,
В огненной купаясь пыли.
Глядь – на ржавой коже земли
Зазияло ямы жерло.
Каракоз и Кейкуат,
Глядя вниз,
У ямы стоят,
Наклоняются и зовут:
– Тут ли ты, Алпамыс?
– Я тут!
Каракоз говорит:
– Семь лет,
Как я твой потеряла след,
Я семь лет о тебе грущу,
Проливая потоки слез,
Я с тобою встречи хочу,
А зовут меня – Каракоз,
Я – калмыцкого хана дочь
Научи, как тебе помочь
Возвратиться на белый свет?
Как, скажи, нам избыть беду?
Я на все для тебя пойду!
Алпамыс говорит в ответ:
– Не забуду твоих забот.
Но тебе не спасти меня.
И никто меня не спасет,
Кроме Байчубара-коня.
Ты не знаешь, где он теперь
И в ответ ему Каракоз:
– Заперт он в железный сарай, –
Замкнута железная дверь
Трехпудовым стальным замком,
Часовые ходят кругом.
Что мне делать? Совет подай!
Тогда Алпамыс бросил ей свою одежду, и она поймала ее.
– Надень ее на себя, – сказал Алпамыс.– Она хранит мой запах, которого не забыл конь. Подбери волосы под шап¬ку, выпачкай лицо дорожной грязью и, переодевшись дуаной , прохаживайся возле железного сарая с подветренной стороны, чтобы Байчубар почуял мой запах.
Каракоз так и поступила.
Едва Байчубар почуял запах своего хозяина, он разрушил железную стену сарая, разогнал дозорных, подбежал к мни¬мому дуане, понюхал его и, радуясь, принялся скакать вокруг него.
Тогда к дуане вышел хан Тайшик.
И сказал удивленный хан:
– Из каких ты явился стран?
Кто ты? Не Алпамыс ли ты?
Ухо ты его или глаз?
Не бывал ли ты среди нас?
Мне знакомы твои черты!
Хану говорит дуана:
– Хан, какой же я Алпамыс?
Он моложе меня в семь раз,
В Жидели-Байсыне кумыс
Я в былые годы пивал,
Гостем у казахов бывал.
В те далекие времена
Был трехлеткою Байчубар,
А, как шестимесячный, мал,
Потому что тяжко хворал.
Шерсть, как войлок, была на нем.
Я сварил травяной отвар,
Малость пошептал, поплевал,
Хворь с коня сняло, как рукой,
Стал он резвым, гладким конем,
А теперь – он тощий такой
Предо мной стоит, на свое
Горько жалуется житье.
И калмыцкий хан говорит:
– Неподатлив он, как гранит,
Девяносто человек
Он копытами посек
И зубами перегрыз.
Он свиреп, как Алпамыс.
Потрудись на меня,
Укроти коня!
– Хорошо, – сказал дуана, –
Я коня укротить могу,
Но мне щедрость твоя нужна.
Ты мне дашь не один аркан –
Дашь мне сорок арканов, хан,
Не один овечий курдюк –
Ты мне сорок дашь курдюков,
Кованый откроешь сундук,
Наибольший из сундуков,
Да приму я из ханских рук
Алпамыса копье, и меч,
И кольчугу с могучих плеч.
И хочу я предостеречь,
Чтобы семь ночей и семь дней
Не тревожил никто меня.
На восьмой – укрощу коня,
Станет он ягненка смирней.
Хан Тайшик дал Каракоз – мнимому дуане – все, что тот потребовал. Когда хан ушел, Каракоз нагрузила оружие и овечьи курдюки на коня и взяла его за повод.
И тогда велел дуана
(А по правде – ханская дочь)
Горожанам объявить:
«Уходите, мол, с улиц прочь,
А иначе вас этот конь –
Алпамысов конь, конь-огонь,
Может насмерть передавить».
И во избежание зла
Все ушли, как в песок вода,
Все попрятались – кто куда,
Не оставили и следа,
Словно кладбище, город стал.
И поводья в руки взяла,
Села на коня Каракоз.
Конь к зиндану ее понес.
Конь к зиндану ее принес.
Связаны арканы в одно,
И привязан конец к седлу,
А другой опущен в зиндан,
И, пройдя кромешную мглу,
К пленному батыру скользит,
Падает на самое дно.
«Не ловушка ли, не обман?» –
Размышляет Алпамыс.
Видит – он не один стоит,
Сорок праотцев стали вкруг,
И средь них и Шашты-Азиз.
Сорок пар их благостных рук
Прикрепили аркан, и вот
Вверх батыр, как бадья, плывет.
Натянулся аркан тугой,
А вверху Байчубар лихой
Так и роет песок сухой,
Напрягается во всю мочь.
Смотрит в яму ханская дочь,
Руку пленнику подает:
– Честь тебе, джигит, и почет! –
Алпамыс выходит на свет.
Так батыр покинул зиндан.
Встал на землю, качнулся он,
От свободы и ветра пьян,
Светом солнечным ослеплен.
Каракоз он благодарит,
Принимает из рук ее
Меч булатный, надежный щит.
И свою броню, и копье,
Опоясывается мечом,
Подкрепляется курдюком,–
Ест хвосты один за другим,
Наслаждаясь нежным жирком,
Этим благовонным жарким!
Пред батыром играет конь,
Выгибает шею кольцом,
Тычется батыру в ладонь,
И дрожит, и горит огнем,
И свечой над землей встает,
Алпамыса зовет в поход.
И в предчувствии ратных гроз
Алпамыс озирает мир.
Как река, беседа течет.
Белогорлую Каракоз
Ласково целует батыр,
Улыбается ей светло,
Соколом взлетает в седло,
Улетает в седую даль.
Клонится под ветром ковыль,
Стелется дорожная пыль…
Понял, наконец, хан Тайшик,
Что вкруг пальца он обведен,
Заревел, как бешеный бык,
На себе рванул воротник
И с престола сорвался он,
Повелел в барабаны бить,
В трубы-дудки громче трубить,
И созвал он со всех сторон
Воинство в сто тысяч клинков.
Сел средь площади на престол,
Взором грозен, лицом суров,
И такие речи повел
Обуянный страхом Тайшик:
– Балуаны – мои силачи,
Грозный рок над нами навис.
Обнажите свои мечи:
Приближается Алпамыс!
Но страшиться я не хочу,
Ибо я богами храним.
Балуаны, мои силачи,
Великаны, мои палачи,
Я сильнейшему поручу
В поединке встретиться с ним.
Если крепок будет удар –
Вашим станет конь Байчубар.
Властною рукой усмирен,
Пусть кудахчет курицей он!
Кто, скажите, хочет из вас
Биться с Алпамысом сейчас?
И выходит батыр Таймас,
Он могуч и широкоплеч,
У него дубина в руках,
У бедра висит на цепях
Весом в тридцать батпанов меч.
Встретится Таймасу гора –
И гора ему нипочем;
Размахнется Таймас мечом,
И дубиной поддаст потом –
Гулкий гром прогремит в горах,
И рассыплется камень в прах.
Был он хану правой рукой,
Этот слоноподобный Таймас.
Он любой Выигрывал бой,
Как голодный волк, до конца.
Он без отдыха, день-деньской,
Беспощадно бил по врагу,–
Он догонит в поле бойца,
С ног собьет, скрутит в дугу.
Перед ханом склонясь, Таймас
Говорит: – О мой падишах!
Я к единоборству готов.
И скажу без хвастливых слов –
Я врага у всех на глазах
Обескровлю и растопчу,
И в награду за подвиг мой
Байчубара я получу!
Слышен частый топот копыт:
Алпамыс на битву спешит.
И Таймас летит на врага,
Как летит на дичь пустельга.
Держит над головою щит,
Диким голосом верещит
И грозит дубиной своей:
«В мире нет, мол, меня сильней!
Смелым соколом Алпамыс,
Белым соколом Алпамыс,
Падающим долу с небес,
Кинулся наперерез
Нападающему врагу,
Не остался пред ним в долгу,
Н дубиной не дал взмахнуть,
Голову Таймасу отсек.
Туловище без головы
По степи продолжает путь,
Катится голова средь травы,
И поблескивают из-под век
Вытаращенные белки.
Кинулись калмыки гурьбой
За катящейся головой.
Алпамыс налетел на них
И убил пятерых,
Зарубил шестерых
И поранил десятерых.
У Таймаса был сын один,
И отца был достоин сын,
Мускулист и ростом велик,
Преисполнен могучих сил.
А какое имя носил –
Слух о том не дошел до нас.
Говорит ему хан Тайшик:
– В поединке погиб Таймас,
Проиграл твой родитель бой.
Отомсти, верблюжонок мой,
За позор твоего отца,
Моего бойца-удальца!
Брызжа, словно верблюд, слк
И рыча, как бешеный лев,
Сын Таймаса, рассвирепев,
Как гора, плечист и тяжел,
К своему коню подошел,
Сел в седло и приподнял щит,
Меч булатный свой обнажил
И на Алпамыса напал;
И упал,
Сражен наповал…
Сам не понял, как был убит.
В это время другой силач,
Ростом, как большой карагач,
Замахнувшись мечом сплеча,
К Алпамысу близится вскачь,
Ноги по земле волоча.
Он кричит: – Я зол, я суров!
Сто батыров я победил,
Весивших не меньше слонов,
Преисполнен я свежих сил,
И тебя я готов
Убить,
Оборвать твою жизнь, как нить!
Пять бойцов, пять моих друзей
Побежали в поле гурьбой
За Таймасовой головой,–
Ты убил их рукой своей.
Видно, твой обычай таков,
Чтоб не в очередь бить бойцов.
Для батыра это – позор!
Если ты батыр, а не вор,
Мне сейчас предоставь черед!
Выходи, Алпамыс, вперед!
И тогда такие слова
Алпамыс-батыр произнес:
– Я уже рубиться устал.
Сквозь потоки кровавых слез
Различаю врагов едва,
Но я тверд, как ратный металл.
Если смерть мне не суждена,
Будет жизнь моя спасена.
Знаю, знаю, что вы хитры.
От лукавства защиты нет.
Пробыл я в зиндане семь лет,
Но из черной вышел норы.
Мщу я за неволю свою,
И не успокоюсь, пока
Не уронит меча рука,
А уронит его рука
Лишь тогда, как в честном бою
Я семь тысяч ваших убью!
Как бараны рога в рога,
Встретились батыры–лоб в лоб.
Хочет снять с седла враг врага,
На конях друг друга трясут, чтоб
Оттолкнуть потом и, взяв меч,
Голову
Враз отсечь.
Ходит конь вокруг коня,
Прогибаясь, трещит броня.
Перерыта вся степь кругом.
Пыль над степью стоит столбом.
Воедино спаяны лбы.
За часами идут часы.
В онемелых руках судьбы
Не колеблются весы.
Кони качаются взад – вперед,
Кони батыров равно сильны,
Силы сражающихся равны,
Верха в бою ни один не берет.
Смотрит на поединок народ,
Все затаили дыханье.
Вдруг
Синяя сталь описала круг –
То Алпамысов сверкнул клинок,
И развалился силач-калмык
Надвое, от головы до ног,
Словно сухой стручок.
В ярость впадает калмыцкий хан.
К небу взлетает его рука.
Гневом неистовым обуян,
Знаком повелевает он
На Алпамыса со всех сторон
Двинуть стотысячные войска –
Конников, лучников – всех, как есть!
И, как приказал хан Тайшик,
Ратным строем войска пошли.
Ринулся Алпамыс, разъярясь,
На несметные копья их,
Точно лебедь в речной тростник;
Смял, как буря, передовых,
И по жесткой груди земли
Реки красные потекли.
Он рубил, он крошил мечом,
И холмы из трупов росли,
Двигаясь, как стадо слонов,
Подгоняемое бичом.
Заклубился густой туман,
Побелело небо с краев,
И немолчно бьет барабан.
Солнца на небе не видать.
Тает вражья рать,
Как свинец.
Словно вихрь, молодой боец
По степи летит
Из конца в конец,
Выстрелят в него – загремит,
Полоснут мечом – зазвенит.
Видно, из чугуна джигит.
День проходит, и ночь идет,
Новый день встает В свой черед.
Отступают враги вразброд,
Не хотят враги умирать.
И за городскою стеной
Каменной, в сажень толщиной,
Под защитой крепких ворот
Прячется разбитая рать.
Целый день и ночь напролет
Объезжает город кругом
Алпамыс на коне своем,
Ищет, где в столицу проход?
Где в стене проем?
Где пролом?
Наконец, на исходе дня
Алпамыс придержал коня,
Под стеной заприметив лаз,
Глубоко идущий во тьму.
Конь чубарый боком идет
И косит свой горячий глаз,
А батыр говорит ему:
– Что с тобой, мой конь? Почему
Не желаешь идти в проход;
Не чудна ли робость твоя?
Уж не испугался ли ты
Этой тесноты, темноты? –
И сплеча он коня хлестнул,
И чубарый, словно змея,
На длину аркана скользнул,
Точно шило, тьму пронизал
И в сетях из цепей повис.
Так опять в ловушку попал
Незадачливый Алпамыс.
Не гадал, что и здесь подвох,
Что предусмотрительный враг
Взять его замыслил врасплох.
И вздохнул тяжело батыр:
«Уж не впрямь ли конец пришел?»
Он в седле недвижим, что кол,
Кол дубовый, вбитый в бугор.
А враги стреляют в упор,
И молотят, точно горох,
Бьют батыра враги сплеча,
Издеваясь и хохоча.
К духам предков батыр воззвал,
И, взывая, вот что сказал:
– Поддержите меня в беде!
Окажите милость свою
Заходящей моей звезде!
Победил я в честном бою
И в коварных гибну силках.
Вынесите меня на руках!
Не могу светильников я
На могилах ваших возжечь,
У святых могильников я
Не могу, рыдая, возлечь,
Но молю: помогите мне,
Отвратите грозный удар!
Пособите мне в страшный час!
И сказал коню Алпамыс:
– Ты не зря, мой конь Байчубар,
Не хотел идти в этот лаз!
Не послушался я тебя,
Сам себя я предал врагу,
И себя и тебя губя.
Чем обоим нам помогу?
Так себя Алпамыс винил
В безрассудных своих делах.
Это слышит чубарый конь,
Алпамысов конь, конь-огонь,
Рвется изо всех своих сил,
Бьется конь в звенящих цепях,
И трещит за звеном звено;
Порвалась железная сеть,
И взмывает, как на крылах,
Высвободившийся Байчубар.
Еле мог в седле усидеть
Алпамыс, батыр удалой;
Он влетает в город стрелой,
И враги бегут кто куда
С криками:– Спасайтесь! Беда! –
И клубится людской поток,
Воины толпятся, теснясь,
И друг друга сбивают с ног,
Втаптывают в кровавую грязь
Вот с ворот срывают замок
Перепуганные враги,
Город оставляют, бегут
Через горы, степь, напрямик
К берегам Кок-Озена…
И тут
Встретились Алпамыс и Тайшик,
Взяли копья наперевес,
На коня бросают коня.
Копья сталкиваются, звеня,
Напрочь вылетают из рук
И взвиваются в небеса,
Падают на землю с небес.
И мечей раздается стук,
Рубятся враги, не щадя
Драгоценных своих кольчуг,
И с шипеньем летят вокруг
Брызги огненного дождя.
Показали бойцы в тот раз,
В этот смертью грозящий час,
Как прекрасен истинный бой.
Рядом с этим боем любой
Прежний бой был детской игрой.
Наконец, устали они,
Биться перестали они,
Истомились два силача
Так, что рук не могли поднять
И сойти с седла не могли.
Притупились оба меча,
Жала их коснулись земли.
Алпамыс и калмыцкий хан
Целый час простояли так.
И схватились они опять.
Снова сталь начала звучать.
На врага нападает враг.
Алпамыс напрягся, и вот
Хан Тайшик обратился вспять,
В город свой поскакал Тайшик,
Но его у самых ворот
Алпамыс, как сокол, настиг,
Пролил ханскую кровь рекой
И немедля призвал народ –
Мол, владейте ханской казной!
Мол, разбейте ханский престол!
Бекам почки он проколол,
Баев он превратил в рабов,
Мужних жен – в безутешных вдов.
Так увиденный ханом сон
Сделал явью и правдой он.
А на следующий день
Повстречал он ведьму Мыстан:
– Как живешь? – с насмешкой спросил.
Та согнула дугою стан
И промолвила, лебезя:
– Здравствуй, здравствуй, наш новый хан!
Вот бреду из последних сил…
Тут старуху батыр убил.
И по воле его, говорят,
Падишахом поставлен был
Над калмыками Кейкуат.
Так его отблагодарил
За добро Алпамыс-батыр.
И в стране воцарился мир
И покой после ратных гроз.
Счастье разоренной стране
Падишах Кейкуат принес.
Дудки-трубы дудят-поют,
В бубны барабанщики бьют.
В этот многоторжественный день
Во владения Каракоз,
Горделив, как стройный олень,
Алпамыс прискакал на коне
И сказал: – Выходи ко мне! –
И подобно полной луне
Каракоз выходит,
А вкруг –
Сорок миловидных подруг,
Словно сорок звезд золотых,
Словно сорок роз молодых.
Каракоз тонка и стройна,
Как натянутая струна.
Кожа нежная, как мука,
Зубы – капельки молока,
Вьется, точно змея, коса,
Брови – гибких луков круглей,
А румянец – розы алей.
Неужели же от людей
Родилась такая краса,
Розе, солнцу, луне под стать?
И о чем джигиту мечтать,
Если встретится он с такой
Ослепительной красотой?
Лишь о крепости брачных уз!
А среди подруг Каракоз
Краше всех была Журметуз.
В их кругу резвилась она,
Переменчива и нежна,
Словно стрекоза средь стрекоз.
Улыбались ее уста,
И один из ее зубов
Настоящим алмазом был,
А коса перевита
Лентой алой и золотой.
Облик девушки был таков,
Что джигитов многих пленил.
Но никто Журметуз не мил
Изо всех женихов ее,
Сватов девушка гонит прочь.
А когда спускается ночь,
Журметуз приходит домой,
Платье сбрасывает долой,
И перед ее наготой
Расступается темнота,–
Девичья ее нагота
Блещет ярче светил ночных…
Где ж достойный ее жених?
Кейкуат любил Журметуз,
Но не согласилась она
Заключить с ним брачный союз: –
– Не в тебя я, шах, влюблена,
Откажись от своей мечты,
Не являйся больше ко мне!
Я клянусь, что даже во сне
Мне супругом не будешь ты!
Дурно ты воспитан и груб. –
И ни с чем Кейкуат ушел,
И сказал, садясь на престол:
– Падишахом-то стать я мог,
Да какой от этого прок,
Если я Журметуз не люб?
А когда батыр Алпамыс
В юрте Каракоз поджидал,
Появилась вдруг Журметуз,
Подошла – и нежданный груз
У него на шее повис,
Руки вкруг него обвились,
Нежный рот заалел, как мак…
– Прочь! – сказал Алпамыс тогда. –
Мне другая светит звезда.
А тебя пусть в жены возьмет
Повелитель твой Кейкуат.
Журметуз говорит в ответ:
– Иль в крови твоей жара нет?
Пусть пронзит тогда, обожжет
Глаз моих восхищенный взгляд.
Он горяч, он растопит лед,
Обезвредит смертельный яд. –
Но батыр ей опять: – Навсегда
Мне другая светит звезда.
Журметуз говорит:
– Ну что ж,
Ты батыр, умен и пригож,
Но и вправду не мне сужден,
Ты свою преследуй звезду.
Я за Кейкуата пойду.
Мне хоть не по сердцу он,
Но со временем, может быть,
Я смогу его полюбить.
И женился шах Кейкуат,
И предания говорят,
Что пошла его жизнь на лад.
Кейкуата любил народ,
Полюбила и Журметуз.
Так мотайте себе на ус:
Если уж везет – так везет!
Алпамыс – батыр молодой
Образ Гульбарчин позабыл.
Перед ним вечерней звездой
Встала красота Каракоз,
И сжигал его страстный пыл,
И задумал сделать батыр
Каракоз женою своей,
И на пир он созвал гостей.
Тридцать дней и тридцать ночей
Продолжался свадебный пир,
А на тридцать первую ночь,
На палас батыра свалив,
Одолел его тяжкий сон.
Спит, и стонет, и видит он:
Крыльями затмив небосклон,
Опускается черный гриф,
Тяжело садится у ног,
Раскрывает кровавый клюв.
И глядит, в темноте блеснув,
На батыра злобный зрачок.
Трижды грифа он прогонял,
Возвращается гриф опять:
Грифа хочет батыр подмять,
Выпрыгнул из-под одеял,
Шею хищнику он свернул,
Легкие и печень извлек,
Посолил, швырнул
В котелок И поставил варить.
Тогда
Понял он: случилась беда,
И его родимый аул,
Взят врагом,
Потоптан конем И пожжен огнем,–
Пусто в нем!
Пробудился батыр от сна,
И затосковал о былом,
О семействе своем
И о крае родном.
И сказал:
– Проснись, Каракоз,
Сон мне черную весть принес,
Я сейчас отправляюсь в путь.
И сказала она в слезах:
– Сон недобрый снился и мне,
Вот что я видала во сне:
Белый кречет сел мне на грудь,
Отдохнул,
Крылами взмахнул,
Поднялся в облака, исчез,
Утонул
В синеве небес
И веселье с собой унес. –
Милого обняв, Каракоз
Молвит, задыхаясь от слез:
Наши любящие сердца
Снова разъединяет зло.
Нет печали моей конца,
Горе горькое не ушло.
От печали больна
И, как плат, бледна,
Неподвижно лежит она.
Говорит он:
– Седлай коня,
Снаряди в дорогу меня!
Медлить нечего! – говорит.
И бедняжка плачет навзрыд,
Выполняет его приказ,
Кротко покидает палас,
И, пошатываясь, кладет
В переметную суму
Вещи все, что ему нужны,
И еще кладет, в свой черед,
Одеяние дуаны.
Байчубара седлать спешит,
Нежно треплет холку ему,
Молвит втихомолку ему:
– Расстаюсь я с милым своим.
Принеси мне его живым!
Жизнь моя – только в нем одном!
И склонилась перед конем.
Громко ржал Байчубар и грыз
Удила,
И с мечом, копьем
Выбежал к нему Алпамыс;
Каракоз дрожащей рукой
Поддержала стремя ему
И сказала: – Избранник мой!
Вот я рук не подыму,
Вот я шагу не ступлю.
Как в разлуке буду жить?
Милый, я тебя люблю,
Жизнь мою ты рвешь, как нить.
Покидаешь мой палас,
Уезжаешь в дальний путь.
Слезы капают из глаз,
Горе мне терзает грудь.
Радости я с детских лет
Не видала у родных,
Помню солнца жгучий свет,
Помню пыль дорог степных.
Для тебя скиталась я,
Для тебя томилась я,
Сердцем исстрадалась я,
И отца лишилась я.
Налетел ты, как беда,
И уходишь навсегда,
Исчезаешь без следа,
Оставляешь без плода
Мой зеленый вешний сад.
Снилось мне твое дитя:
Было б легче во сто крат
Новой встречи ждать, грустя,
Если бы у Каракоз
Твой, батыр, наследник рос.
Ты сказал: «Седлай коня!» –
Оседлала я коня.
Покидаешь ты меня?
Что же, покидай меня!
Видно, суждено судьбой,
Чтоб уехал ты домой!
Почему ж меня с собой
Не берешь, избранник мой?
Кто я? Только тень твоя,
Жертва на твоем пути!
Едешь в дальние края…
Милый мой, прощай! Прости!
И в ответ своей Каракоз
Алпамыс-батыр произнес:
– Ты терзаешь сердце мне!
Если мы с тобой вдвоем
Из твоей страны уйдем,
Не бывать добра в стране.
Защищу я свой удел,
Прилечу к тебе опять;
Если конь мой будет дел,
Не заставлю долго ждать.
Знай: ты – кол мой золотой,
Я на привязи давно,
И вокруг тебя судьбой
Мне кружиться суждено.
Протекло семь долгих лет,
Как не видел я отца.
Ястребами сотни бед
Вьются у его лица.
Если стадо стережешь,
Вор к тебе войдет в жилье,
Если юрту бережешь,
Стадо пропадет твое.
Возвратив чужбине мир,
Я забыл свое родство,
А рождается батыр
Для народа своего.
Ради родины моей
Уезжаю от тебя,
Но пройдет немного дней,
Я вернусь к тебе, любя.
Женщин краше Каракоз
Не знавал я отродясь.
Под напором ратных гроз
Не порвется наша связь! –
Так батыр сказал, наклонясь
К белогорлой Каракоз.
Он сидел на коне своем
В яркие шелка разодет,
С боевым мечом
У бедра.
Говорил он:
– Ехать пора!
А она:
– Подожди, мой свет! –
И на цыпочки привстает.
Он целует ее в глаза:
По ресницам сурьма плывет,
Растворяет ее слеза,
Щеки у Каракоз бледны.
Трижды Алпамыс отъезжал,
Трижды возвращался назад.
Как магнит его возвращал
Каракоз подавленный стон,
Каракоз тоскующий взгляд.
Алпамыс покинул ее,
Ускакал…
И острый кинжал
У нее в руке
Задрожал,
Ищет смерти она в тоске,
Хочет жизнь свою погубить…
А смогла ли себя убить –
Что на это сказать в ответ?
Может статься – да, может – нет!
Скачет, скачет чубарый конь,
Алпамысов конь, конь-огонь.
Плотный воздух, как шелк-сырец,
Разрывает конская грудь.
Конь повсюду находит путь,
Будто он глотает простор;
Кажется, коню все равно –
Что низина и что бугор;
Из-под гривы горячий пот,
Как река весною, течет,
Но устать коню не дано.
К раскаленным конским бокам
Пыль не успевает пристать,
У коня уж такая стать!
По горам, по крутым холмам
Алпамыса несет домой
Байчубар, скакун удалой.
Отпустил батыр повода,
Мчится он по стране озер,
Где с опаской ездят всегда.
Конь озерный простор берет,
Где нельзя ему вскачь, там – влёт;
Под подковой блеснет вода,
Конь, как ворон, бьющий крылом,
Не коснувшись сонной струи,
Перемахивает рывком
Через серебристую гладь,
И скользит по земле опять.
Алпамыс коню говорит:
– Мне спасенье – крылья твои,
Но что, если споткнешься ты,
И в ущелье сорвешься ты?
Разве не разобьешься ты?
Разве смертью нам не грозит
Остроребрый камень-гранит?
Разобиделся Байчубар,
Услыхав такие слова.
Разжигает обиды жар
Без того горячую кровь;
И свистит под конем трава.
Что ни час, то быстрее ход.
И, зажмурившись, Алпамыс
Цепко держится за луку,
Чтоб с седла не скатиться вниз,
Не сорваться на всем скаку…
Байчубар стремится вперед.
Бег вчерашний – медленный шаг
Пред сегодняшней быстротой.
У коня играет в очах
Озорной огонь золотой.
Оба уха прижав, летит
Конь чубарый – стрелы быстрей,
А в седле помертвел джигит:
Он лишился воли своей.
Под конем – то зеркало вод,
То гора, то бездна мелькнет.
Конь летит вперед и вперед.
Тридцать дней и тридцать ночей
Алпамыс не ест и не пьет,
А на тридцать первый – вдали
Разглядел Алпамыс-батыр
Рубежи родимой земли,
И не мог сначала понять –
Там война теперь или мир?
Зеленел Жидели-Байсын;
Табунов не пересчитать
Средь кудрявой травы долин.
И, свою почуяв родню,
Конь чубарый звонко заржал,
И заржали в ответ коню
Байчубаровы мать и сын;
Засверкал, забелел оскал:
Жеребцов Байчубар кусал
И обнюхивал стригунков;
Выше всех, глаже всех он стал,
В табуне он был – исполин.
Слыша родины властный зов,
О годах батыр пожалел,
Проведенных в чужом краю,
Вспомнил мать и сестру свою,
И благословил свой предел,
И душой батыр просветлел;
Показалось ему на миг,
Что теперь он цели достиг.
Потихоньку едет батыр,
Подымает усталый взор.
Запестрел конями простор,
А в сторонке разбит шатер,
И горит у шатра костер,
Дремлет пятеро человек.
Если по одежде судить –
Можно думать, что каждый – бек.
А шестой –
В одежде простой –
Чайник ополоснул И чай
Собирается кипятить.
Алпамыс его узнает:
«Это родственник наш –
Тортай, Беки – бывшие чабаны!..»
Из сумы батыр достает
Одеяние дуаны,
И обличье меняет он,
Приближается к шатру,
Хочет разгадать, изумлен,
Вероломной судьбы игру,
А душа у него скорбит…
– Это чей табун?– говорит.–
Я – скиталец – дуана,
Этих мест злосчастный сын.
Светлый Жидели-Байсын
Мне – родная сторона.
Семь печальных долгих лет
Не был я в родном краю,
Здесь покинул я семью.
Живы близкие иль нет?..
Как народ живет сейчас,
Бедствует или богат?
Кто господствует у нас?
Расскажи скорее, брат!
И в ответ говорит Тортай:
– Будь благословен твой путь.
Только много не болтай,
Осмотрительнее будь.
Худо племени Конрат.
Возглавлял нас Байбори,
Был народ при нем богат,
Он, что ты не говори,
Справедливый был старик.
У него был сын один;
Но явился хан Тайшик
С войском в Жидели-Байсын.
Хан угнал несметный скот,
И за ним в погоню шлет
Молодого сына бай:
«Если, мол, рукой своей
Не отплатишь за коней,
То назад не приезжай!»
И прошло с тех пор семь лет,
О джигите вести нет.
А меж тем
Урод Ултан,
Правит всем,
Теперь он – хан.
И хоть плачь,
А кровь течет:
Он, палач,
Казнит народ.
Он страну
Пустил ко дну,
Он давно
Проел казну.
Как налог,
Берет он скот.
Изнемог
Простой народ,
Голодает и клянет
Эту жадную лису.
Гибнет бедная страна!
Спрашиваешь, дуана,
Чей, мол, я табун пасу?
Алпамысовых коней
Я пасу семь долгих лет,
Жду возврата прежних дней,
Прошлым дням возврата нет!
Расспросил ты обо всем.
Может быть, ты весть подашь?
Дуана, тебе знаком
Алпамыс, защитник наш?
Все пять беков проснулись враз.
Их согласный хор говорит:
– Эй, Тортай, расспросил бы нас!
Алпамыс Тайшиком убит.
Лучше ты поменьше болтай,
Чай скорей подавай, Тортай!
Рассердились беки – все пять
И давай Тортая толкать.
Стал их Алпамыс разнимать.
– Разойдитесь,– он говорит,
– Постыдитесь,– он говорит,
– Истинный не станет джигит
Призывать еще четырех,
Чтобы взять одного врасплох.
Расходитесь-ка по добру,
А не то – в порошок сотру,
Покажу я вам всем пяти,
Как на одиночку идти!
Те по-прежнему всей гурьбой
Бьют Тортая наперебой.
Говорит себе Алпамыс:
– Перебив этих злобных крыс,
Не добро ли сделаю я? –
Размахнулся – и по головам
Как прошелся древком копья…
Головы у всех – пополам!
Льва тогда узнав по когтям,
Зарыдал от счастья Тортай.
И с коня батыр соскочил,
Вспомнив сердцем свое родство,
И в объятья он заключил
Соплеменника своего,
И сказал батыр Алпамыс:
– Я вернулся в родимый край,
Пусть трепещет теперь Ултан!
Правым гневом я обуян!
Расскажи подробней, Тортай,
Что творил он здесь без меня?
Как живет вся наша родня?
Не скрывай,
Тортай,
Говори!
И Тортай говорит ему:
– Хан Ултан велел Байбори
Стать на склоне лет пастухом,
И теперь твой старый отец
Бродит по степи с посошком
И верблюдов ханских пасет.
А Култай – тот пасет овец.
А жена твоя Гульбарчин,
Как уехал ты, в тот же год
Первенца тебе родила,
Жадыгером его зовут.
Черные творятся дела!
Нынче твой малолетний сын
Обречен на нищенский труд:
Ходит он без шапки, босой,
И глотает дорожный прах,
Умывается он росой
Да соленой своей слезой;
Цепь на шее, цепь на ногах…
Уж который месяц подряд
Твой наследник пасет ягнят.
И задумал злодей Ултан
Завладеть женою твоей,
Добродетельной Гульбарчин.
Тридцать дней и ночей Ултан
Веселится в кругу друзей,
И сегодня пора пришла:
Грешный брак утвердит мулла
Ты ступай туда поскорей
И преступнику помешай!
Алпамыс говорит: – Тортай,
О моем приезде – молчок! –
Сел на коня и поехал домой. По пути он встретил своего отца Байбори гнал верблюдов на водопой, покрикивая:
– Арай! Арай!
И плакал и причитал:
Стройный тополь, белый пух.
Одинок седой пастух.
Пред тобой, создатель мой,
Плачу я, старик больной.
Чем такую жизнь терпеть,
Лучше лечь да умереть.
Где единственный мой сын,
Верный щит моих седин?
Плачу я сто раз на дню
И верблюдов я гоню:
Арай! Арай!
Погибаю без вины…
Эй, куда вы, горбуны!
Горе вы мое, напасть!
Чтоб вам, неслухи, пропасть!
Где вода, а вы куда?
Без хозяина – беда!
Арай! Арай!
Снег на Караган-горе,
Можжевельник в серебре.
Век мне скот чужой стеречь!
Одежонка спала с плеч…
Солнце сушит, снег слепит…
Пастуху не счесть обид.
Сын-помощник не придет.
Без хозяев сгинет скот.
Арай! Арай!
Вишню на горе крутой
Опалил полдневный зной.
Силы нет в моих руках,
Как слепой, живу впотьмах.
Сын ушел, и много лет
От него мне вести нет…
Арай! Арай!
Под горой засох гранат.
Внучек мой пасет ягнят,
На ногах, на шее цепь,
А кругом глухая степь.
Мы исчезнем без следа…
Эй, верблюды, вы куда?
Арай! Арай!
Алпамыс приблизился к отцу и приветствовал его, поже¬лав ему благополучия. Байбори подумал, что перед ним – наушник Ултана, и так испугался, что выронил из рук пасту¬шеский посох.
Алпамыс сказал:
– О почтенный, старый чабан,
Будь вовеки благословен!
А в какую из дальних стран
И зачем уехал твой сын,
Бросив край Жидели-Байсын?
И расплакался Байбори:
– Скоро ли великий Аллах
Выполнит прошенье мое?
Я молюсь что ни день в слезах.
Дрогнуло терпенье мое.
Слезы мне, всеблагой, утри!
С той поры, как правит Ултан
Нашей самой горькой из стран,
И в убожестве мы живем,
Люди в униженье моем
Не приветствовали меня.
Кто же мне сегодня почет
После стольких лет воздает?
Сына старый не узнает.
Говорит Алпамыс:
– Отец!
Всем твоим несчастьям конец!
В мире ты теперь не один.
Пред тобой Алпамыс – твой сын!
Миновала пора кручин!
Не паси для врага
Ты скота в степи,
Для врага Очага
С этих пор не топи!
Всё не верится Байбори:
Дуана, со мной не хитри!
Сжалься, странник, над стариком!
Все же облик мне твой знаком.
Голос твой мне волнует слух,
И пеленок забытый дух,
Как бывало, щекочет нюх!
Конь твой выхолен и хорош,
А у сына был конь плохой…
Зря идешь,
Дуана,
На ложь,
Зря смущаешь ты мой покой.
Кто ты? Кто же ты, дорогой?
Только правду мне говори! –
Плача, спрашивает Байбори.
Говорит в ответ Алпамыс:
– Пусть река обратится вспять,
Пусть откроется путь врагу,
Пусть мне радости не видать,
Если я хоть словом солгу!
Нищий странник пришел домой,
Твой ягненок перед тобой,
Сын тебе воздает почет!
Сына Байбори узнаёт,
Падает на землю ничком,
Словно верблюжонок ревет;
С обретенным сыном вдвоем
Слезы проливает ручьем.
Когда Байбори немного успокоился, Алпамыс спросил:
– Что с нашими родственниками, отец?
– Не спрашивай о них. Все мы подверглись преследованиям Ултана. Неподалеку отсюда пасет овец старый Култай. Он тосковал по тебе не меньше, чем я. Поезжай, порадуй его!
Подъехав к овечьей отаре, Алпамыс узнает Култая. Бед¬няга спал в тени своей рубахи, висевшей на палке.
В отаре среди овец паслись два козла. Когда они были еще козлятами, маленький Алпамыс любил с ними играть.
Козлы почуяли запах Алпамыса и побежали рядом с ко¬нем, обнюхивая стремена.
Култай проснулся, схватил палку и кинулся за козлами с криком: «Шурай! Шурай!» При этом он причитал так:
– Пятилетний конь – хорош.
С разумом не пропадешь.
Крутороги вы, белы,
Алпамысовы козлы,
Что ж пустились вы вдвоем
За чужим бежать конем?
Шурай! Шурай!
С Караган-горы поток
Мчится, звонок и широк,
Оживив пустынный край.
Почему глухой Култай
Нынче слышит этот шум?
Что козлам взбрело на ум?
Что им в коннике чужом,
Если он им не знаком?
Шурай! Шурай!
Алпамыс ребенком был,
И своих козлят любил,
С ними он играл не раз.
Алпамыс носил атлас,
А несчастный сын его
Не имеет ничего,
Летом знойным и в мороз
Ходит он и наг и бос,
И пасет чужих ягнят…
Эй, козлы, назад, назад!
Шурай! Шурай!
Алпамыс коня осадил,
Молвив: – Достопочтенный дед,
Будь здоров,
Живи много лет!
Ты бы мне, старик, подарил
Одного из этих козлов –
Вот тогда б я счастлив был! –
И при этих словах Култай
Разрыдался что было сил.
– Что с тобою, дед? Не рыдай!
Почему ты заголосил?
«Подари козла!» – я просил,
Плачем ты отвечаешь мне.
Ты бы дело божье свершил,
Подарив козла дуане!
Говорит Култай:
– Дуана!
Слух открой для нескольких слов.
Я умру без этих козлов.
Знай:
Душа у меня больна,
Потому что семь лет назад
Алпамыс уехал от нас;
Свет исчез у меня из глаз,
Жизнь моя превратилась в ад;
Мир покинуть я был бы рад,
Если бы не верилось мне,
Что из дальних странствий домой
К разоренной своей родне
Возвратится любимец мой.
Он придет и скажет: «Култай,
Мне козлов моих отдавай!» –
Как в лицо ему посмотрю,
Если их тебе подарю?
Алпамыс говорит в ответ:
– Эх, Култай, дорогой мой дед!
Был огонь у тебя в очах,
Шубу ты носил на плечах,
А теперь одряхлел, зачах…
Почему на старости лет
За отарой бредешь вослед
И в степи ты проводишь дни?
Выкрошились зубы твои,
Трескаются губы твои,
Притупился твой острый слух…
Разве нет у тебя родни?
Разве нет помощников-слуг?
Постарел ты сильно, Култай,
Видно, ты измучен бедой,
Крепко скручен горем-нуждой!
А Култай:
– О мой дорогой.
Видно, ум тебе ясный дан,
Человека видишь насквозь.
Горе мне узнать довелось
С той поры, как ханом – Ултан.
Этот хан Ултан, жадный пес,
Счастье взял, а горе принес.
Алпамыс промолвил тогда:
– Точно снег – твоя борода.
У бездомного – счастья нет,
Не для нищих сытный обед.
Тот, кого ягненком зовешь
И с такою любовью ждешь, –
Не имел ли каких примет?
А Култай:
– Свет моих очей,
Мой воспитанник дорогой
Был сильнее всех силачей,
Мог верблюда поднять рукой.
У него на спине была
Родинка, черна и кругла. –
Так он говорил дуане.
И при тех словах дуана
С плеч одежду скинул долой
И сказал:
– Гляди, вот она!
Смотрит изумленный Култай:
У проезжего на спине
Родинка, кругла и черна.
И, как в половодье река,
Льется из очей старика
Жаркая горючая соль.
И, для радости воскрешен,
Обнимает юношу он.
Счастье и безмерную боль –
Может все человек снести
На своем житейском пути.
Когда Алпамыс и Култай вдосталь нарадовались встре¬че, Култай сказал:
– Поезжай, мой дорогой, к своему сыну Жадигеру. Он босой, без шапки, с цепью на шее и на ногах, пасет в степи ягнят. Поспеши, порадуй его!
Алпамыс отвечал:
– Я могу не узнать Жадигера. Я никогда не видел его. Лучше садись на моего коня, скачи к мальчику и скажи ему: «Твой отец приехал!»
Култай вскочил и поскакал в степь, приговаривая:
– Эй, скачи, Байчубар,
Туда,
Где пасет Жадигер ягнят!
Позолоченные повода,
Словно жар,
На солнце горят.
Ой, счастливец – старый Култай!
Отчего ж не скакать коню?
Почему не плясать коню?
Честь и слава этому дню!
Радость перелилась через край!
Почему не летать и мне,
Как летал я в пятнадцать лет?
Я теперь не стар и не сед!
Я теперь джигит, а не дед!
Долго мы горели в огне
Бесконечных обид и бед.
Алпамыс Ултана убьет.
Будь он проклят, палач Ултан!
Пусть же племя Конрат поет:
«Расцветает в степи тюльпан!»
Ты скачи, Байчубар, быстрей!»
Пусть он лопнет в юрте своей,
Кровожадный Ултан-злодей!
Причитая так, Култай скакал по степи. Он увидел джи¬гитов, играющих в «кокпар». Это были гости Ултана, пригла¬шенные на свадьбу. В их круг, вместо обычного козленка, был брошен трехлетний верблюд, которого должно было поднять с земли на скаку. Никому из джигитов это не удавалось.
Култай, сидя в седле, подлетел к верблюду, подхватил его и, на глазах удивленных джигитов, ускакал с ним.
Джигиты попросили Ултана дать им новый кокпар.
Ултан сказал:
– Сейчас я устрою для вас забаву, какой еще никто не видел. Приведите сюда семилетнего пастушонка Жадигера, он будет кокпаром!
Те, кто помнил Алпамыса, вознегодовали и отказались от такой игры.
Но нашлись злые люди, которые пошли за Жадигером, схватили его, бросили в круг и стали отнимать друг у друга.
– Дядя! Дядя! – В слезах кричал
Алпамыса несчастный сын. –
Защитите меня! –
Ни один
Из джигитов не защищал
Жертву дикой злобы людской.
Жадигера сбивали с ног
И вопили, тешась игрой:
– Ты в лицо не смотри, щенок!
– Я не буду, дядя, смотреть!
Только отпустите меня!
Всех вас буду слушаться впредь! –
И шарахался от коня
Жадигер, цепями звеня.
Лету – зной, а зиме – мороз.
Обездоленным – чаша слез.
Плачет и вопит Жадигер:
– Гонитесь за мной на конях,
Рвете друг у друга из рук,
Держите, как зверя, в цепях,
Предаете тысяче мук…
Что я сделал? В чем виноват?
Разве я вам не младший брат,
О джигиты рода Конрат?
Мой отец – Алпамыс-батыр
Славой доброю был богат,
Он уехал семь лет назад,
Без отца я жалок и сир,
Камнем из пращи я лечу.
О джигиты, я жить хочу,
Но в жестоких руках умру! –
Так взывал Жадигер ко всем,
Кто за цепи его хватал,
А мучители между тем
Продолжали свою игру.
И, цепляясь за стремена,
Жадигер из последних сил
Хриплым голосом голосил:
– О джигиты, я еще мал,
Вы мою позовите мать,
Пусть меня защитит она
И не даст, как кокпар, таскать.
Своего признать не хотят,
Своего преследуют псы…
Их глаза по-волчьи горят…
Хлещет кровь у меня из ран,
Смертные настали часы.
Почему с младенческих лет
Обижает меня Ултан?
От него мне пощады нет –
Так рыдал Жадигер
И так
Проклинал этих злых собак:
– А, чтоб жить вам всем козий век,
Чтоб кокпаром каждому стать!
Продолжайте меня терзать!
Чтоб вас нож мясника посек!
Чтоб вам ноги переломать!
Продолжайте меня терзать!
Чтоб вас, превращенных в калек,
Сговорились друзья предать!
Продолжайте меня терзать!
Чтоб вас ни один человек
Братом не хотел бы назвать!
Продолжайте меня терзать!
Если мой наступит конец,
А за мной приедет отец,
Спросит вас:
«Где первенец мой?»–
Вы какой дадите ответ?
Чтоб вам не вернуться домой,
Не глядеть вам на белый свет,
Матери, отца не видать!
Продолжайте меня терзать!
Тогда люди, еще не отступившиеся от Алпамыса, разог¬нали джигитов, столь злобно издевавшихся над Жадигером.
Мальчик попытался подняться с земли, но израненные но¬ги не держали его. К нему верхом на Байчубаре подъехал Култай. Он не узнал мальчика, покрытого пылью и кровью, и спросил его:
– О дитя!
О страдалец мой,
Ты не знаешь, где Жадигер?
О злосчастный рыдалец мой,
О джигит ростом с палец мой,
Ты не знаешь, где Жадигер –
Жадигер мой, скиталец мой?
Если знаешь, так отвечай!
Мальчик смотрит – это ж Култай!
Смотрит и говорит в ответ:
– Что ж не узнаешь меня, дед?
Повредился ты, дед, умом,
Иль глаза заросли бельмом?
Иль ты важным стал от того,
Что коня себе приобрел,
И не признаёшь никого,
Горделивый, точно орел?
Верно, ты прискакал взглянуть
На Ултаново торжество?
Оттого и расправил грудь,
Улыбаешься во весь рот,
Хоть не вижу к тому причин!
Иль ты рад, что Ултан берёт
В жены мать мою Гульбарчин?
Хоть и час тому назад
Был Култай еще молодцом
И в игре захватил кокпар,
Все же был он годами стар,
И подчас умом слабоват.
Говорят,
Девяносто лет
Стукнуло уж старику,
И к тому же немало бед
Он видал на своем веку,
Мир стоял пред ним,
Как в дыму,
И, наверное, потому
Непосильно его уму
Было что-нибудь удержать.
Дед Култай был плохой гонец,
Жадигеру забыл сказать,
Что вернулся его отец.
Бросил Жадигеру кокпар
И, вскричав: – Пошел, Байчубар! –
Дед Култай коня подхлестнул
И в степной пыли потонул.
Жадигер верблюжонка взял,
За ногу поволок в аул:
«Мол, его Карлыгаш отдам,
Пусть положит его в котел
И с приправами сварит нам,
Чтобы каждый ел Да хвалил,
О Култае бы говорил:
«Дед Култай добычлив и смел!»
Мальчика Ултан увидал:
– У,– сказал,– не возьму я в толк,
И когда ж он джигитом стал?
Из щенка уже вырос волк!
И откуда силу свою
Это вражье племя берет?
Если я его не убью,
Он, проклятый, меня убьет…
Хан Ултан кричит:
– Карлыгаш!
Вот он – видишь? – волчонок ваш.
Приведи его,– говорит,–
Мне его неприятен вид.
Я давно его не терплю.
Я ножом его заколю.
Душу Карлыгаш стиснул страх,
Пала на сердце ей печаль,
Девушке племянника жаль,
И она говорит в слезах:
– Хан, ты властен в нашей судьбе,
Подчиняемся мы тебе,
Но ведь это – племянник мой,
Птенчик, сиротинка моя.
Как же я своею рукой
Жадигера на казнь отдам?
Сколько горя принес ты нам,
Сколько нестерпимых обид!
Иль ты кровью нашей не сыт
Нашими слезами не пьян?
Иль всегда безжалостно мстит
За свое самозванство хан?
Байбори был тем знаменит,
Что ему был судьбою дан
Острый разум и добрый нрав.
Ты же, власть у него отняв,
Неразумно жесток, Ултан!
Ты, Ултан, причина причин
Наших злоключений и бед,
И в краю Жидели-Байсын,
Где так радостно было нам,
Вот уже семь лет
Птицы счастья нет.
Хан Ултан! Покуда жива,
Жадигера я не отдам!
Услыхав такие слова,
Сильно разъярился Ултан,
Выпучил глаза, как сова,
Завизжал,
Как степной шакал,
Черной пасти открыв зиндан;
Выхватил кривой кинжал,
Замахнулся на Карлыгаш:
– А, такты его не отдашь?!
Жадигер на крик прибежал,
И запястье Ултану сжал
Детской, но могучей рукой,
А другой,
Что хватало сил,
Точно беркут, его когтил.
Хан Ултан кинжал опустил,
И упал Кинжал,
Зазвенев.
И Ултан подавил свой гнев,
Укротил свой шакалий нрав,
Отступил на шаг, осознав,
Что в расцвете силы своей
Жадигера он не сильней.
И, осенней тучи темней,
Прочь из юрты выбежал он,
И унижен и удручен.
И племянника обняв,
Плачет Карлыгаш навзрыд.
Слезы катятся, словно град.
– Светик мой,– она говорит
Голосом охрипшим от слез, –
Кто кокпар тебе подарил?
– Дед Култай мне его привез,
Чтоб его кто-нибудь сварил,
Чтобы мы устроили той.
Удивляется Карлыгаш:
– Мальчик дорогой,
Что с тобой?
Время ли устраивать той?
Что это за странная блажь?
К нам беда идет за бедой.
Этот изверг родную мать
У тебя решился отнять
И тебя не убил едва.
Странно слышать мне, Жадигер,
От тебя такие слова!
Жадигер говорит: – Не плачь!
Прибавлять не нужно огня
К разгоревшемуся огню,
И без этого он горяч.
Я не помню такого дня,
Чтобы нас не терзал палач.
Он не одолеет меня,
Я пред ним колен не склоню.
Так и ты горделиво стой,
Головы перед ним не клоня.
Ради чести нашей семьи
Будем прятать слезы свои.
Карлыгаш, мы устроим той!
И, услышав их голоса,
Прибежала к ним Гульбарчин.
От вседневных горючих слез
Потускнела ее краса,
На щеках от бед и кручин
Больше нет смеющихся роз.
Гульбарчин больна и бледна,
Будто на ущербе луна…
– Что за жизнь! – вопила она.
И рыдали они втроем,
Горячо друг друга обняв,
Слезы их кипели ключом.
И среди зеленых равнин,
Чешуею блестя меж трав,
Подхватила река Байсын,
Разнесла по земле их стон…
Плача, говорит Гульбарчин:
– Заклеймила меня судьба.
Я не в силах стереть со лба
Черного позора печать.
Я должна терпеть и молчать. Плачу я.
Но из глаз мужчин
Разве должно слезам бежать?
Что с тобой случилось, мой сын? –
Жадигера спросила мать.
Матери в ответ Жадигер:
– Я пошел сегодня на той,
Я хотел развлечься игрой
И кокпар захватить хотел,
Но таков уже мой удел,
Что по воле Ултана-пса
Превратился я сам в кокпар.
Бросили меня, сбили с ног,
Мучили подряд три часа,
Рвали друг у друга из рук,
Втаптывали на скаку в песок.
За ударом – удар!
За пинком – пинок!
За рывком – рывок!
В ноги, в горло врезалась цепь…
Колесом заходила степь.
Сжался я в кровавый комок,
И не мог
Подняться с земли.
И когда я лежал в пыли,
Дед Култай прискакал ко мне
На чубаром статном коне,
Дал верблюда, коня хлестнул
И в степной дали потонул.
Гульбарчин говорит: – Пускай,
Духи предков поддержат нас!
Может быть, в этот страшный час
Свет в глазах у тебя погас,
И ошибся ты, Жадигер?
Где добудет коня Култай?
Он так долго на свете жил,
У него из костей и жил
Улетучилась жизнь, как пар…
Чтобы завоевать кокпар,
Нужен удалец-молодец…
Может быть, это твой отец
Возвратился в родимый край?
– Что ты! Мой отец – молодой,
Это был седой,
С бородой…
Это был, конечно, Култай!
Но, не слушая сына, мать
Сон свой стала припоминать:
– Степью шла я,
Не чуя ног.
Степь глухая.
Жгучий песок.
Белый кречет
Взоры мечет.
Вот мой силок –
Алый шнурок.
Кречет белый
Не улетел,
Гордый, смелый –
На руку сел.
Кречет, клича:
«Где добыча?» –
Смотрит на мир.
Полн величья
Хан мой птичий,
Кречет-батыр!
Сон мой значит:
Замкнулся круг.
Степью скачет
Батыр-супруг.
Мой огнелицый,
Гордость! Краса!
Где мне скрыться
От злобного пса?
И тут раздался крик Ултана.
– Жадигер! – кричал он издалека. – Хватит тебе болтать с женщинами! Ступай к своим ягнятам!
И Жадигер, звеня цепями, пошел в степь.
По пути он занозил ногу, присел наземь и принялся вынимать занозу.
Тут показался некий дуана верхом на коне. Жадигер обратился к нему с такими словами:
– Добрый путь тебе, дуана!
Счастлив будь!
Тебе, дуана,
Я желаю всяческих благ.
Ты широкоплеч и могуч.
Конь чубарый твой – что ни шаг
Перемахивает версту.
Войска целого стоишь ты.
Был бы ты батыром, твой враг
От тебя бежал бы в кусты
И сопротивляться не смел.
Ты бы молниями из туч
Стаи слал красноперых стрел.
Придержи коня на лету,
Пожалей меня, сироту!
Ногу я занозил – взгляни!
От цепей моих я в крови.
На мгновенье путь прерви,
Мне ягнят сюда пригони!
На степном просторе горю,
Степи, цепи, горе корю;
Мало жил я, но худо жил…
Хоть бы ты мне поворожил,
Счастье предсказал, дуана!
Дуана говорит в ответ:
– Жизнь, дитя, и моя темна,
На беду она
Мне дана.
Сын мой был мне, что ясный свет,
Свет давно для меня потух,
Я не вижу сына семь лет.
Говорят, он, как ты, – пастух.
Жадигер побледнел,
Стал он бел,
Как мел,
Вспомнил о материнском сне,
Руки протянул к дуане:
– Почему твой конь мне знаком?
Понял я:
Приезжал ко мне
Дед Култай на твоем коне!
Он сидел на коне мешком,
Ты – как белый кречет на нем!
Кто же ты? Скажи, дуана!
Ты скакал всю ночь напролет.
Сон, я вижу, тебя берет.
В плотных веках ты прячешь взор.
Погляди на меня в упор!
Кто же ты? Скажи, дуана!
Вижу, ты вздыхаешь сейчас,
Каждый вздох твой – что ураган.
У тебя исполинский стан,
Стан, достойный носить атлас.
Кто же ты? Скажи, дуана!
Если б я отыскал отца,
Я бы счастлив был без конца.
Если б сына ты отыскал,
Ты счастливым бы, правду, стал?
Кто же ты? Скажи, дуана!
Вражий меч надо мной навис,
Отвратишь его ты один!
Здравствуй, мой отец Алпамыс!
Пред тобой – Жадигер, твой сын!
Словно с деревца на горе,
Вся в слезах, как в серебре,
Покатилась вишенка вниз,–
Жадигер упал, ослабев,
И, как львенка могучий лев,
Подхватил его Алпамыс,
Поднял мальчика на седло,
В щеки поцеловал И упал,
Как могучий дуб, тяжело.
И очнувшийся Жадигер
Ласково говорит с отцом,
Наклонясь над его лицом.
Положив под темя ладонь:
– Приоткрой глаза, приоткрой!
Я с тобой – верблюжонок твой!
И сознанья светлый огонь
До костей батыра обжег,
И губами коснулся он
Сына милого бледных щек,
До цепей дотянулся он,
Разорвал их и прочь совлек
С шеи, с окровавленных ног.
Сына посадил на луку,
Придержал рукой на скаку,
Дал почувствовать, что отец
Есть у мальчика, наконец,
И ему на чело надел
Счастья лучезарный венец.
Вместе с сыном в степь полетел
И сказал: – Побудь у ягнят.
Скоро я возвращусь назад!
Алпамыс поскакал в аул.
И стремительно подлетел
К юрте, где Ултан пировал;
Байчубара он осадил,
Песню дуаны затянул:
– Слушай нас, пророк Сулейман,
Повелитель земель и вод!
Слушай песню мою, народ!
Слушай, слушай меня, Ултан!
У меня есть песня одна.
Вам споет ее дуана.
Свадьбу празднуешь, хан Ултан!
Ты народ свой ограбил, хан!
Ты свиреп, как дикий кабан,
Ты вершишь неправедный суд.
У тебя клыки не растут?
Есть такая песня одна.
Вам споет ее дуана!
Под тобой глинобитный пол.
Разве он теперь не дрожит?
Под тобой золотой престол,
А кому он принадлежит?
Есть об этом песня одна.
Вам поет ее дуана.
Ты, Ултан, бережешь казну.
Отвечай: это чья казна?
Ты сегодня берешь жену.
Отвечай: это чья жена?
Человек садится на плот,
Полагает, что доплывет.
Подымает ветер волну,
И ко дну Человек идет.
Есть об этом песня одна.
Вам пропел ее дуана.
Хан Ултан говорит рабам:
– Эта песня нам ни к чему.
Дуану гоните! Ему Ничего за песню не дам!
А прекрасную Гульбарчин
Эта песня бросила в дрожь.
– Дай-ка я на певца взгляну! –
Посмотрела на дуану –
Как на Алпамыса похож!..
Мафию, служанку, зовет,
Восемь золотых ей дает,
Приказав: – Отдай дуане!
Эта песня по сердцу мне.
Пусть он уходить не спешит.
Он, быть может, поворожит?
Дуана, говорит народ,
Видит все на семь лет вперед.
Мафия картава была,
Рябовата была она,
Мафия лукава была,
Воровата была она.
Некрасивая Мафия,
Похотливая Мафия
Половину денег крадет,
Потихоньку в карман кладет.
– На базар пойду, – говорит, –
Попадется мне там джигит,
Буду с ним гулять-пировать,
А на дуану мне плевать!
Для меня без этих монет
Ни веселья, ни счастья нет.
Хватит дуане четырех.
Тоже приработок не плох!
Начал дуана колдовать,
Начал в бубен бить, танцевать,
Дуть и через плечо плевать,
Беса своего призывать:
– Эй, Домбай! Эй, Домбай!
Эй, Домбай, живей, Домбай,
Приходи скорей, Домбай,
Ворожить, Домбай, давай!
Мафие поворожи
И картавой предскажи –
К ней придет ли новый друг
Для веселья и забав?
Будет, нет ли новый друг
Так же, как она, картав?
Эй, Домбай, эй, Домбай,
Ворожить, Домбай, давай!
Не приедет ли на пир
Алпамыс – лихой батыр?
Обошел весь белый свет,
Бедный странник дуана
И клянет свою судьбу.
Восемь золотых монет
Шлет ему за ворожбу
Алпамысова жена.
А воровка Мафия
Половину платы – хвать!
Да еще, как слышал я,
На меня ей наплевать.
Эй, картавая, не спорь,
Золотые отдавай,
А не то напустит хворь
На тебя мой бес Домбай!
Эй, Домбай, эй, Домбай,
С цепи хворь живей спускай!
И преступница тогда
Покраснела от стыда.
И картавит Мафия:
– Дуана, ты прав, и я
Золотые отдаю.
Не губи ты Мафию!
Я обновою тебе
Сердце ублаготвою,
Я парчовую тебе
Тюбетейку подаю.
Для чего меня губить?
Вот четыйе золотых.
Отдаю охотно их,
Лишь бы мне здоговой быть!
И Мафия отдала мнимому дуане четыре золотые монеты.
– Мафия пела хорошо,– сказали гости.– Но, может быть, среди нас есть певцы и получше? Давайте устроим со¬стязание певцов.
– Я согласен,– сказал Ултан.– Только пусть все певцы прославляют меня!
Но никто не хотел воспевать жестокого хана. Тогда карта¬вая Мафия сказала:
– Если моя подгуга Бадамша согласна, мы с нею можем достойно пгославить великого и мудгого хана Ултана.
Бадамша сказала:
– Хогошо!
Она была тоже картавая.
И вот две картавые певицы затянули свадебную песню с обычным припевом «друг-супруг», который в их исполнении звучал так:
Ай-да, дгуг! Ай-да, супгуг!
На озегном бегегу
Гуси начали иггу.
Наш Ултан – великий хан,
Хан Ултан нам небом дан!
Славьте хана, станьте в кгуг!
Ай-да, дгуг! Ай-да, супгуг!
Той у нас идет с утга.
Пой нам, дудка – сыбызга!
Пусть гудит у нас в ушах!
Дай нам денег, падишах!
Осчастливь, Ултан, подгуг!
Ай-да, дгуг! Ай-да, супгуг!
Хан Ултан – великан!
Ггудь – как жегнов, мощный стан.
Воздадим Ултану честь!
У такого, как Ултан,
Недостатки газве есть?
Ценит хан учтивых слуг!
Ай-да, дгуг! Ай-да, супгуг!
Гады мы своей судьбе!
Хан – великий человек!
Завтга утгом на столбе
Будет в петле Жадигег!
Жизнь у нас, как вешний луг!
Ай-да, дгуг! Ай-да, супгуг!
Счастье в Жидели-Байсын,
Как в годном гнезде, живет.
Выйди к хану, Гульбагчин,
Окажи ему почет!
Губы у тебя, как лед,
Стан поник и взог твой хмуг.
Пусть невеста запоет.
Ай-да, дгуг! Ай-да, супгуг!
Обе певицы были в восторге от своей песни.
– Где тот дуана, джигиты? – спросила картавая Бадамша. – Пгиведите его сюда, я буду состязаться с ним в пении! И джигиты привели мнимого дуану.
И запела Бадамша,
Эта льстивая душа.
(Об ушах заботясь людских,
Больше их не будем терзать,
И картавости больше в стих
Мы уже не будем впускать).
– Круторогий белый козел
К водопою овец привел.
В поясе джигит, что оса.
Весело звучат голоса.
Громче хана славь, дуана!
Будет песня впрямь хороша –
И тебе поднесет вина,
Денег даст тебе Бадамша.
Ай-да друг! Ай-да, супруг!
И правдивой песней своей
Алпамыс отвечает ей:
– Я в скитаньях годы провел.
Радости я там не обрел,
Где чужие люди живут…
Не пойму, что творится тут.
Дома трудно кривду терпеть.
Так о чем же мне песню петь?
Ай-да, друг! Ай-да, супруг!
И запела Бадамша,
Эта льстивая душа:
– Ты пришел на свадебный той,
Так о свадьбе и песню пой!
Скоро станет ханской женой
Гульбарчин, алый цветик мой.
Тронь ее своей нищетой,
Даст она еще золотой…
Ай-да, друг! Ай, супруг!
И правдивой песней своей
Алпамыс отвечает ей:
– Гульбарчин поздравлять мне – с чем?
Лучше стал бы я глух и нем,
Не глядел бы совсем на той
И не пел на свадьбе такой.
Гульбарчин попала в капкан,
Мечется голубка в плену,
А Ултан – свирепый кабан
Хочет взять чужую жену.
Ай-да, друг! Ай, супруг!
И запела Бадамша,
Эта льстивая душа:
– Не наелся ль ты белены,
Что несешь немыслимый вздор?
Странно слышать от дуаны
То, что ты мне пел до сих пор.
Мы пред ханом – безгласный скот,
Все ему воздают почет.
Хан тебе за твой разговор
Тебя кулаком прошибет!
И правдивой песней своей
Алпамыс отвечает ей:
– Нас народ заключил в кольцо,
Для него распеваешь ты.
Рассердившись, меня в лицо,
Как собака, кусаешь ты.
Лучше б ты хвалила народ.
Зря им пренебрегаешь ты.
Много ль от Ултана щедрот
За хвалы получаешь ты?
Ай-да, друг! Ай, супруг!
И запела Бадамша,
Эта льстивая душа:
– Нас народ заключил в кольцо,
Для него я тоже пою.
Возмутил ты душу мою –
И кусаю тебя в лицо.
Я Ултана-хана люблю,
Потому его и хвалю
И ношу парчу и атлас.
Золотое время у нас!
Ай-да, друг! Ай, супруг!
И правдивой песней своей
Алпамыс отвечает ей:
– С этой песней перед тобой
Я промчусь, как ветер степной.
К понизовью Байсын-реки
Погоню коней косяки.
Ты в Ултановы времена
Носишь золото и парчу.
Если только я захочу,
С плеч твоих оборвут парчу.
С плетью к вам пришел дуана!
Ай-да, друг! Ай, супруг!
И запела Бадамша,
Эта льстивая душа:
– С жалкой песней предо мной,
Пролетишь, как ветер сухой!
Можешь гнать свои косяки
К понизовью Байсын-реки!
С плеч моих парчи не сорвать!
Мне мой хан подарил парчу!
Пятки будешь мне целовать,
Если только я захочу.
Ай-да, друг! Ай, супруг!
И правдивой песней своей
Алпамыс отвечает ей:
– Ты, картавая Бадамша,
У меня топила очаг,
А Ултан ходил не дыша,
Пас моих скакунов косяк.
Злая баба, сухая жердь,
Я за все тебя накажу,
Ждет тебя позорная смерть, –
Я на кол тебя посажу!
Ай-да, друг! Ай, супруг!
Закричала Бадамша:
– Я не буду больше петь!
Кто он, этот дуана? –
И ушла к себе, спеша,
Увела гостей она.
Дуана остался один
И тогда позвал: – Гульбарчин,
Песню я не сдержу в груди.
Мы с тобой споем, выходи!
Гульбарчин выходит, и вот
Песню ей дуана поет:
– Снова я на земле родной,
Здравствуй, мой Жидели-Байсын!
Из далеких краев домой
Возвратился твой бедный сын.
Я уехал семь лет назад,
И скучал я семь лет подряд
По просторам родных равнин.
Здравствуй, здравствуй племя Конрат!
Спой мне песню! Спой, Гульбарчин!
Гульбарчин
Дуана, я тебе спою,
Ибо голос твой, дуана,
Растревожил душу мою,
Разбудил от мертвого сна.
На земле живу, сирота,
С сыном – сиротой из сирот.
Жизнь у нас – темна и пуста.
Смерти нам судьба не дает.
Алпамыс
Мне слова твои – острый нож.
Как ты можешь смерти желать,
Если ты Алпамыса ждешь,
Если ты Жадигеру – мать?
Может быть, Алпамыс в пути,
И о нем ты получишь весть?
Гульбарчин, врагу отомсти!
Разве месть для тебя не честь?
Гульбарчин
Этой песней я пронзена,
Точно в сердце моем – копье!
Покажи лицо, дуана,
Что ж ты прячешь лицо свое?
Кто же, кто стоит предо мной,
Притворяется дуаной?
Дуана, подыми свой взор,
Застрели меня им в упор!
Алпамыс
Гульбарчин, Гульбарчин, открой,
Как могло случиться, что тут
Происходит свадебный той?
Тот, кого здесь ханом зовут,
Миловался ли он с тобой?
Гульбарчин
Пусть я тотчас в землю сойду,
Пусть я буду гореть в аду,
Если я пустила хоть раз
Зверя этого на палас!
Алпамыс
Будь благословенна, жена,
Что до гроба мужу верна!
Нашу тайну пока храни
От своих гостей и родни! –
Молвил так батыр Алпамыс
Гульбарчин прекрасной своей,
И тогда они обнялись,
Но ручей
Их нежных речей
Вскоре отзвучал в тишине.
Алпамыс на коне
Опять.
Рассказала ему жена,
Что пошли все гости на луг
В золотую тыкву стрелять:
Кто три раза натянет лук
И три раза в цель попадет,
Тот себе прекрасную кыз
За такую меткость возьмет.
Поскакал на луг Алпамыс,
Байчубара торопит он,
Вдруг протяжный он слышит стон,
Приглушенный он слышит крик:
– Где ты, нежный ягненок мой,
Алпамыс, верблюжонок мой!
Некому защитить меня,
Некому в беде поддержать!
Слыша голос, ему родной,
Алпамыс придержал коня.
Видит он – бредет его мать,
Престарелая Аналык;
И тяжел, и тих ее шаг:
На спине у нее – мешок,
А в мешке у нее – кизяк.
Алпамыс прерывает путь
И бросается ей на грудь.
Взор ее уж давно потух,
А теперь прояснился он;
Притупился у старой слух,
А теперь возвратился он;
Надломился у бедной дух,
А теперь распрямился он.
Говорит Алпамысу мать:
– Сладко слезы мне проливать,
И на сердце стало легко.
Ты со мной, надежда семьи!
Потеплели груди мои,
Будто снова в них молоко!
Молвит матери Алпамыс:
– Матушка моя Аналык!
С миром возвращайся домой.
Я сейчас напрямик
Поскачу на луг,
Трижды я натяну свой лук,
Трижды в цель попаду стрелой,
Тыкву на куски разнесу
И сестру Карлыгаш спасу.
Алпамыса видя в кругу,
Хан Ултан говорит, глумясь:
– Дуана, и ты на лугу?
А лицом не ударишь в грязь?
Тыква так висит – посмотри!
– Что и не долететь стреле.
Ах ты, глупая голова!..
Алпамыс попадает – раз!
Алпамыс попадает – два!
Алпамыс попадает – три!
Глядь – а тыква на земле,
На три равных доли она
Очень точно разделена.
И кругом народ говорит:
– Хорошо стреляет джигит!
Алпамыс Ултану кричит:
– Отдавай награду мою!
Эй, кабан! –
Но не слышит хан,
От похвал и хмельного пьян.
Алпамыс кричит: – Погляди,
На кого дуана похож?
Поглядел на него Ултан –
Сердце захолонуло в груди,
Хан схватился рукой за нож,
Но его сотрясала дрожь,
Он лицом был, как пепел, сер
И не мог ножа удержать,
И пустился бегом бежать.
Тут его настиг Жадигер,
Закричав: – Пусть этот злодей
Примет смерть от руки моей!
Подари его мне, отец! –
Алпамыс кивнул головой
И сказал: – Жадигер, он твой!
Блещет острое жало копья,
И под ним, хрипя, вопия,
Хан Ултан обретает конец!
К брату ластится Карлыгаш:
– Ты меня чужим не отдашь?
Сокол наш! Избавитель наш!
Наш хранитель и мститель наш!
И, любуясь на них, народ
В умилении слезы льет,
Говорит: – Спасибо, джигит!
Истерзал нас этот тиран,
Побежденный тобой Ултан.
Вечной славы тебе венец!
Пусть опять над нами стоит
Байбори, твой добрый отец!
В белом молоке кобылиц
Алпамыс велел искупать
И отца своего, и мать,
И помолодели они,
Поизбавились от морщин,
И в краю Жидели-Байсын
Потекли счастливые дни.
Мы на этом закончим сказ.
Вы, друзья, не браните нас!
Кобланды женится на красавице Кортке
Стародавние вспомним года.
Жил в роду кыпчакском тогда
Сын Токтара, лев Кобланды.
О Токтаре так говорят:
Именит он был и богат.
У прохладной озерной воды
Летовали кыпчаки его.
Там паслись, где трава густа,
Все четыре вида скота.
Знал в народе всякий его.
Кто бы ни был – богач, бедняк
Приходил к Токтарбаю кыпчак,
Уходил он и сыт, и пьян.
Зимовал Токтарбай между скал
Белоглавой горы Караспан.
Он восьмидесяти достиг,
А детей у себя не видал.
Обезумел от горя старик:
Смерть придет, настанет черед,
– Без наследника он умрет.
С ним страдал весь кыпчакский
Бай Токтар, истомлен, запылен,
К мудрецам пришел на поклон
Карасану, Аулие,
Он святителям в жертву принес
И барана, и скакуна.
Так была ему радость дана.
Дожил он до счастливых слез:
Аналык, Токтарбая жена,
Та, чей возраст был пятьдесят,
Чья согнулась спина,
Та, что плакала по ночам:
«Неужели моим очам
Никогда не откроется свет?!»
– Токтарбаю сына и дочь
Подарила на склоне лет.
Кобланды – это львенок наш,
Имя дочери – Карлыгаш.
Были мальчиком все горды.
Шестилетним стал Кобланды –
В дорогой облачился наряд,
Оседлал гнедого коня.
Старики ему говорят:
«Да не знаешь ты черного дня!»
Горы светятся, камни горят,
Если скачет ребенок-батыр,
Если скачет по горной траве.
Конь гнедой играет под ним,
Кунья шапка на голове.
Так в седле ребенок сидит:
На руке ястребенок сидит,
На устах у него пророк,
А борзая бежит за ним вслед, –
Шесть ему исполнилось лет!
Токтарбаевы скакуны
Наслаждались травой луговой.
Токтарбаевы табуны
Стерегло девяносто слуг.
Естемис был над ними главой.
Мальчуган прискакал на луг,
Прискакал, осмотрел скакунов,
Всех джигитов собрал он в круг,
Стал хозяином табунов.
Он опорою стал отца,
И хвалили его без конца
Естемис, девяносто слуг.
Мальчугана как старший друг
Стал воспитывать Естемис.
Выезжали они вдвоем
На охоту на диких коз.
Расправлялись они с врагом,
Чтоб вреда им враг не нанес,
Не стоял у них на пути.
Сила мальчика стала расти,
Разгоралась она огнем.
Посмотрите: там, вдалеке,
Он летит на коне гнедом.
Птица ястреб сидит на руке,
Мальчик, пыль взметая, летит
Диким козам наперерез,
Вслед за ним борзая бежит,
Рядом с ним богатырь Естемис.
Вот однажды, в весенний день,
Как легла вечерняя тень,
На горе, закончив труды,
Отдыхали они вдвоем.
Вдруг услышал шум Кобланды,
Шум стоял за горным хребтом.
Там клубился горячий пар,
За ударом гремел удар,
Сотрясая своды небес.
«Что за шум?» – спросил Кобланды.
И ответил ему Естемис:
«За высокою этой горой,
Освещенная чистой зарей,
Кызылбашей лежит страна.
Там трава на лугах зелена,
Там прохлада озерной воды,
Благодатной просторной воды.
Там живет, не зная забот,
Многотысячный сильный народ,
Чей владетель – Коктим Аймак.
Дочь Кортка у хана растет,
Говорят, баловница она,
Многим юношам снится она!
Столб стоит под самой луной,
Упираясь в небесный свод,
И монета на том столбе.
Состязаются там в стрельбе:
Кто в монету стрелой попадет,
Тот Кортку назовет женой.
Оттого-то и слышен шум.
Ты не езди туда, мой родной,
От подобных избавься дум!»
Эту речь отверг Кобланды:
«Никакой не случится беды,
Если я, у всех на виду,
В ту мишень стрелой попаду!»
Говорит Естемис горячо:
«Мой родной, ты молод еще,
Не окрепли твои позвонки,
Молодая кость не тверда,
Мой родной, не езди туда,
Я за жизнь опасаюсь твою,
Разрешенья тебе не даю.
Ничего не добьешься стрельбой,
До тебя и черед не дойдет,
Посмеются там над тобой,
«Он ребенок!»–скажет народ.
Есть у ханской дочери страж
– Богатырь Кызыл ер, кызылбаш
Сорока аршин вышиной.
Не отдаст он тебе Кортку,
Ты не езди туда, мой родной!»
Так, от сердца всего говоря,
Останавливал Естемис
Молодого богатыря,
Но стоял Кобланды на своем:
«Брат мой, полный ко мне любви!
Я поехать хочу, и меня
Ты в дорогу благослови,
Мне помогут предки и бог!»
Богатырь Естемис не смог
Мальчугана остановить,
Поневоле ему пришлось
Мальчугана благословить,
Поневоле ему пришлось
Мальчугана в кольчугу облечь,
Привязать к его поясу меч,
Прицепить к его поясу лук,
Молвить слово с пожатием рук
И отправить, страшась беды.
В сердце страха не знал Кобланды,
На гнедого сел он коня,
Поскакал в дорогу стремглав,
Богатырство свое показав.
Настоящий он был смельчак!
Прискакал он к тому столбу,
Где джигиты вели стрельбу,
И увидел Коктим Аймак,
Что отважен, силен верховой,
И почуял он в сердце страх.
Молвил хан, покачав головой:
«Прискакал Кобланды-казах,
Установим ему черед
В золотую мишень стрелять».
Видно, предков, чей славен род,
Снизошла на него благодать!
Мощный лук он в руки берет,
Натянул Кобланды тетиву –
И в небесную синеву
Полетела тогда стрела,
Золотую мишень на столбе
На две части она рассекла!
Увидала в толпе Кортка
Удивительного стрелка.
Вот подходит, красуясь, к нему
И серебряных денежек горсть,
В знак того, что ей по сердцу гость,
Сыплет на голову ему,
Никого не видя вокруг.
«Прискакал мой желанный друг,
Обрела я богатыря!»–
И Кортка золовку свою,
Слово радости говоря,
Отправляет к отцу тотчас.
Невозможен от слова отказ,
Дал согласье на этот брак,
Пир устроил Коктим Аймак.
Длилось пиршество сорок дней,
– Празднеств не было веселей.
Хан собрал свой могучий род,
Чтобы в путь проводить Кортку.
Весть о том, что Коктим отдает
Чужеродному смельчаку
Дорогую красавицу дочь,
До ушей Кызылера дошла,
В злое сердце впилась, как стрела.
Так воскликнул тогда богатырь
Сорока аршин вышиной:
«Пусть безусый этот жених
На борьбу выходит со мной!
Если он одолеет меня,
Пусть Кортка ему станет женой!»
Говорит он, спесив и хвастлив:
«Если он сохранит коня,
Да останется шуба цела,
Да и сам он останется жив,
– Похвалю я его дела!»
Так расхвастался Кызылер,
Чья, как ветер, раздулась спесь:
Всех мужчин устрашил он здесь!
Услыхав его хвастовство,
Кобланды сказал: «Не могу
На земле оставить его!»
Прискакал Кобланды к врагу,
Загремел: «Приготовься к борьбе
– Кобланды приехал к тебе!»
Не выходит, молчит Кызылер.
Кобланды вбегает к нему, –
В белой юрте лежит Кызылер,
И цедит он сквозь зубы слова:
«Ты с моей ногой, Кобланды,
В поединок вступи сперва!» –
И вытягивает великан
Непомерную ногу свою.
В шестьдесят саженей аркан
Снял тогда Кобланды с дверей,
И, нагрянув вихря быстрей,
Он связал, сдвуножил врага,
На коня мгновенно вскочил,
Он позор умножил врага, –
За собой потянул, потащил,
Уму-разуму поучил.
Так врага за собой поволок,
Чтобы в рот набился песок,
Чтобы в печень колючки впились,
Чтоб трава закружилась и высь.
Чтоб жестокий, надменный враг
Превратился в презренный прах.
Кызылер и ревел и стонал.
Этот рев отзывался в горах,
Этот стон пропадал среди скал.
На заре одного из дней,
Под ударами горных камней
Наступил его смертный час.
Говоря: «Мы отца спасем!»,
Храбрецы Каратай, Каранас,
Кызылеровы сыновья,
Поскакали скалистым путем.
С той водой, что струилась из глаз,
С той водой, что с кровью слилась,
Доскакали до Кобланды,
На него замахнулись вдвоем
И ударили в спину копьем.
Повернулся к ним Кобланды,
Задрожать он заставил их,
Острой сталью снял их с коней,
Он мечом обезглавил их,
Превратил их в груду камней.
Кобланды, врагов победив,
Поскакал на гнедом коне,
Прискакал к молодой жене.
Выбегает навстречу Кортка,
Задыхаясь, плача, смеясь:
«Наша радость была коротка,
Мой султан, я тебя заждалась!»
Успокоились муж и жена,
Вражья зависть им не страшна,
Посылают родителю весть.
Был джигитом обрадован тесть,
Хан-отец развеял тоску,
Он решил отправить Кортку.
Юрту белую для молодых
Он поставить велел до зари,
Ярким.блеском монет золотых
Разукрасить ее изнутри,
Сверху выложить серебром.
Он коней навьючил добром,
Он верблюдов навьючил казной,
Он Кортке, что стала женой,
Отдал сорок служанок и слуг.
Попрощалась Кортка с родней,
И с народом своим, и страной,
Все живое пленила вокруг
Красотою черных очей,
Добротою мягких речей.
Только утренняя звезда
Загорелась, одета в туман,
– Приготовился в путь караван.
Только утренняя заря
Заблестела на гребнях скал, –
Кобланды с поклоном предстал
Перед ханом-отцом, говоря:
«Щедро ты одарил свою дочь,
О моей не забыл ты жене,
Почему ж ты забыл обо мне?»
«Сын мой, свет мой, – сказал Коктим, –
Подойди сюда, поглядим
На дары, что достались тебе.
Видишь в небе долю свою?
Я четыре тучи даю,
Сын мой, свет мой, в подарок тебе.
В летний день с востока придут,
В зиму с севера налетят,
А когда враги нападут,
О врагах они возвестят.
Поручил я тебя четырем,
О покое заботясь твоем».
Попрощавшись с ханом-отцом,
Поскакал Кобланды на гнедом.
Позади его – караван,
На повозке – его Кортка,
И дорога его легка.
Кортка воспитывает коня Тайбурыла
Так проехали много дней.
Там, где зелен отлогий склон,
Многочисленных видят коней,
На две части табун разделен.
Высунув голову, Кортка
Статных разглядывает коней.
Пегой масти, сильна, крепка,
Кобылица стоит пред ней.
Кобылицу, кошму отогнув,
Глазом окинула Кортка.
Сразу все пуговки расстегнув,
Полог раздвинула Кортка.
Позвала к себе Кобланды,
Останавливая караван,
И спросила: «Скажи, мой султан,
Кто хозяин этих коней?
Кобылица тебе видна?
Ты купи ее поскорей.
Скажут: «Плата – твоя жена», –
Ты отдай меня, не жалей!»
Кобланды пошутил: «Эй, Кортка,
Эта плата весьма высока!
За тебя бросался я в бой,
Юной жертвуя головой.
Ты себе не знаешь цены:
За тебя мне дадут, Кортка,
Всех коней державной страны!»
Львинорукого смельчака
Рассмешили слова жены:
«Эти кони, чья стать хороша,
Салимбаю принадлежат.
Салимбай – мой двоюродный брат,
Для него я – вторая душа,
Все отдаст мне, что попрошу!»
А Кортка говорит в ответ:
«Ты жены послушай совет,
Ты поближе ко мне подойди.
Много битв у тебя впереди,
Чтоб сразиться ты мог с бедой,
Не годится тебе гнедой.
Нужен спутник надежный тебе,
Друг в печали, товарищ в борьбе.
Кобылица родить должна
Жеребеночка-скакуна:
Чалой масти, в беге крылат,
Он – соратник твой и собрат!
Испытаешь мои слова,
Убедишься, что я права, –
Кобылицу эту добудь!»
Богатырь отправился в путь,
И пока не вернулся Коблан,
Стал на отдых его караван.
Быстрой рысью помчался гнедой
По бугристой равнине сухой,
По оврагам и по буграм,
Прискакал к девяноста рабам:
Те рабы – Салимбаю верны,
Охраняют его табуны,
А Кара-Кожек–их глава.
Произнес привет Кобланды,
Произнес такие слова:
«Ой, высокий увал-перевал,
Где с аулом аул кочевал!
Передайте брату привет,
Я невестку брату привез,
Чтоб сегодня свадебный дар
Он супруге моей преподнес.
Пусть придет, поглядит на жену,
Пусть возьмет он себе всю казну,
Все богатство, что мы везем
На верблюдах, на сорока,
Вместе с золотом, серебром.
А за это просит Кортка
Кобылицу из табуна,
Ту, что пегой на свет рождена,
Нам других не надо наград.
Если брат мне воистину брат,
– Кобылицу отдаст он жене!»
На своем черно-белом коне
Поскакал к аулу Кожек,
Поскакал он, как человек,
Возглашающий весть о врагах.
На соседей нагнал он страх,
Прискакал он, взметая прах,
Прискакал, Салимбаю сказал:
«Богатырь, чьи слова тверды,
Шлет привет тебе Кобланды.
Богатырь приехал с женой,
С дорогим добром и казной
На верблюдах, на сорока.
Ждет подарка от брата Кортка:
Кобылицу из табуна,
Ту, что пегой на свет рождена.
Говорит Кобланды: «Так и знай,
Если вправду мне брат Салимбай,
Кобылицу отдаст он жене».
Салимбай произнес в ответ:
«Та, что пегой вышла на свет,
Кобылица из табуна
Скоро ожеребиться должна.
Думал: сыну отдам я коня,
Если ж просит мой брат у меня,–
Что там лошадь! Богатырю
Даже душу свою подарю!
Пусть узнает почтенный Токтар:
То, что сын хотел, – получил.
Вожделенный свадебный дар
Я супруге брата вручил!»
С этим словом Кара-Кожек
Прискакал к батыру назад:
За него умереть он рад!
Говорит: «Будь счастлив навек,
Что просил, то вручил тебе брат».
Тут поймали и привели
Кобылицу из табуна,
Чей живот касался земли,
А Кортка, молодая жена,
Посреди караванных троп
На траву с повозки сошла,
Подбежала к ней, обняла,
Приласкала, целуя в лоб.
С той поры, на траве луговой,
Принята в караван кочевой,
Кобылица срока ждала.
Вот пора жеребиться пришла,
Кобылице – невмоготу,
То дрожит в холодном поту,
То бросает бедняжку в жар.
Кобылице ходить невмочь,
Там, в утробе, и день и ночь
Всё ворочается тулпар ,
Чтобы лучшим стать из коней.
Кобылице дышать невмочь,
А ухаживает за ней
Лишь Кортка, Аймак-хана дочь,
Остальных отгоняя прочь.
На лугу, среди юрт кочевых,
Время схваток пришло родовых.
А Кортка – истомилась она,
У красавицы дума одна:
Задохнется в утробе тулпар,
С кобылицей случится беда…
Разорвав оболочку плода,
Жеребенку выйти на свет
Молодая жена помогла.
Чтобы, слабенький, был он согрет,
Чтобы радость узнал он тепла,
Меховую шубу сняла,
Завернула в шубу его,
И, почувствовав жалость к нему,
Чтобы легче дышалось ему,
Жеребенку дунула в рот,
Говоря: «Пусть вечно живет!»
У него с аршин голова.
Помяните супруги слова:
«Будет мужу верным конем,
Будут всюду речи о нем».
Приказала на сорок дней
Кочевые юрты разбить.
Отыскав молодых кобылиц,
Молоком озорных молодиц
Начала жеребенка поить.
Так прошло девяносто дней.
Чтобы стал жеребенок сильней,
Чтобы сапом не занемог,
Чтоб не падал в пыли дорог,
Чтоб не ведал в жизни мытарств,
– Как давала Бурылу корм,
Прибавляла всяких лекарств.
Только через отверстье в шатре
Видел солнце Бурыл на заре.
Через трубку чистой водой
Жеребенка поила Кортка,
И попоною золотой
Жеребенка покрыла Кортка
И сказала: «Теперь, мой султан,
Может путь продолжать караван».
Тут-то вспомнил могучий Коблан
Отчий дом и аул родной.
В понедельник, в полдень, с женой
Порешил он откочевать.
Юрту белую разобрав,
Жеребенка запеленав,
С кобылицею в поводу,
По раздолью пахучих трав
Кобланды повел караван.
Раздвигая горный туман,
Одолев перевал и хребет,
Кобланды привел караван
К неприступной горе Караспан,
И, едва засверкал рассвет,
Вбил он рядом с юртой отца
Колья белой юрты своей.
Подойдя к Токтару, сказал:
«Миновало немало дней,
Как покинул я наших коней.
Есть ли вести о табунах,
О делах девяноста слуг?»
«Нет вестей, мой сынок, мой друг,
Ни о слугах, ни о конях».
Богатырь Кобланды второпях
Налитого чаю не пьет,
Лишь сотовый пробует мед
И садится на скакуна.
Он туда, где кони паслись,
Поскакал – доскакал дотемна,
Прискакал на зеленый луг,
Увидал: целы табуны!
Естемис, девяносто слуг,
Неожиданным счастьем полны,
В честь Коблана подняли стяг.
Пусть охотится в тех местах
С Естемисом батыр Кобланды,
С ловчим беркутом и борзой,
Средь кустов, облитых росой,
– Лишних слов не потратим сейчас,
О Кортке мы продолжим рассказ,
Мы окрасим бумажный лист,
Мы рассказ поведем вперед.
Тайбурылу исполнился год,
Но крупнее он был стригунка.
Так за ним следила Кортка,
Что, как месяц, блестел его лоб.
Он раздавливал, как золу,
Прочный камень или скалу!
Он в казахской степи подрастал,
Жеребенком-трехлеткою стал.
Солнца свет был ему незнаком.
Чтоб красивым он стал бегунком,
Чтобы крепкою шея была,
Госпожа молодая его
По степи на аркане вела,
Как ребенка, лаская его.
Наступила шестая весна.
Укрепилась в надежде она,
Что могучим он будет конем,
Что не смолкнут рассказы о нем.
Приготовила для скакуна
Золотое, в узорах, седло.
Приготовила для Кобланды,
Для супруга, чье счастье взошло,
Богатырский алмазный меч,
И серебряные ножны,
И копье с древком из сосны.
Так выхаживала Кортка
Стройноногого бегунка,
Мыла, чистила холку его,
Так расчесывала Кортка
Гриву, мягкую челку его,
Возвела сарай для коня,
И все больше день ото дня
Становились ее труды.
Шестилетним стал Тайбурыл,
А не едет домой Кобланды,
О жене молодой позабыл.
Богатырь Караман приглашает Кобланды пойти в поход на хана Казана
Кызылбашский свирепый хан,
Неразумный, алчный Казан
На аулы нагрянул тогда,
Занял, злобою обуян,
Ногайлинские города,
Заселил он, от крови пьян,
Богачами – Кырлы-калу,
Палачами – Сырлы-калу,
Растоптал, превратил в золу
Многолюдный, обширный край.
Седовласых он оскорблял,
Непокорных он истреблял,
Унижал он бедный народ,
Отбирал он землю и скот,–
В этом видел славу свою.
Оставаться уже не могли
Ногайлинцы в родном краю,
– Из своей побежали земли.
По степи разлилась, как поток,
Весть о том, что недруг жесток,
Что не ведает жадный
Казан Сострадания и стыда,
Что забрал кызылбашский хан
Ногайлинские города,
Что повсюду – его бичи,
А в Сырлы-кале – палачи,
Беки, ханы – в Кырлы-кале.
Этот город стоял на земле,
Не нуждаясь в стене крепостной.
Но Казан опоясал его
Неприступной, высокой стеной.
Он кричал, завладев страной:
«Посмотрите, как укреплен
Грозный город со всех сторон!
Слева – берег бурной реки,
Справа – рвы, целых шесть рядов,
Глубоки они, широки!
В этой крепости сорок ворот.
Враг вовеки сюда не пройдет:
Часовые, числом шестьдесят,
У ворот железных стоят!»
Весть о том, что Казан-бахвал
Ногайлинскую землю забрал.
Что свирепы его дела,
Что могуча Кырлы-кала,
До ушей Карамана дошла.
Богатырь, чей отец – Сеил,
По соседству с кыпчаками жил,
И в его кыятском роду
Было сорок тысяч семейств.
Он решил: «На Казана пойду,
Не стерплю ни обид, ни злодейств!»
Он сказал: «Воистину срам
То, что мы позволяем врагам
Ногайлинскую землю топтать!»
На врагов он повел свою рать,
Он взметнул черно-белый стяг,
Сорок тысяч собрал он бойцов,
Сорок тысяч вскипело отваг.
Из кыятцев пять храбрецов
Богу в жертву коней принесли,
На сиротский откликнулись зов
Ногайлинской несчастной земли.
Были в битве сильнее грозы
Аккозы и Каракозы.
Был отважен Косдаулет,
Одержавший много побед.
Был бесстрашен Кара-Букан,
Побеждать он в схватке умел,
Он гадать на лопатке умел:
То, что в мире произойдет.
Он предсказывал наперед.
Караман потемнел от забот,
Стали снежными брови его,
Превратились ресницы в лед…
Храбрецы наготове его,
– Собирается войско в поход.
Обратился к друзьям Караман:
«Если примете мой совет,
Воссияет нам божий свет.
У высокой горы Караспан
Обитает кыпчакский род,
А среди кыпчаков живет
Молодой богатырь Кобланды.
Чудом он прослыл из чудес
Под извечным сводом небес.
Пусть он молод, но весь народ
Восхваляет с любовью его.
Так поедем к становью его.
Если двинется с нами в поход
– Хорошо, а когда не пойдет,–
Нам подаст он благой совет.
Мне ровесник батыр Кобланды,
От одной мы страдаем беды,
Враг один и одна стезя.
Поколенье у нас одно
И стремленье у нас одно.
Поддержите меня, друзья!»
Храбрецы из рода Кыят
Меж собою держат совет.
Предводителю говорят:
«Мы отправимся к Кобланды».
Лишь блеснул предутренний свет,
К мягким склонам горы
Караспан Ратоборцев привел Караман.
Увидав воинственный стан.
Что пред ним нежданно возник,
Необычный предчувствуя миг,
На гнедом помчался Коблан
К седокам, что виднелись вдали,
Естемиса послав разузнать,
С чем пришла неизвестная рать.
Убедившись, что с дружбой пришли
Храбрецы из рода Кыят,
Естемис поскакал назад,
Обо всем доложил Кобланды.
К вожаку поспешил Кобланды.
«Хорошо ли здоровье твое?
Далеко ли становье твое?
Далеко ли ты держишь путь?»
– Кобланды Карамана спросил.
Был ответ: «Мой отец – Сеил,
Прозываюсь я – Караман.
Я собрал этот ратный стан,
Чтоб Казана в прах растоптать.
Пред тобою – правая рать.
Ты начальником стань у нас,
Сопечальником стань для нас.
Полюбил я тебя давно.
Нам грозят и горе одно,
И одна и та же вражда…
Чтоб захваченные города
У Казана отнять навсегда,
Не помчишься ли с нами в поход?
Ты умом и отвагой богат,
Современник мой и собрат,
Не помчишься ли с нами в поход?
Под высокой рожденный звездой,
На борьбу с нашей общей бедой
Не помчишься ли с нами в поход?
Знаю: будешь ты драться, как лев,
Возвратишься, врага одолев,
Не помчишься ли с нами в поход?
Плачет край окровавленный наш,
О ровесник прославленный наш,
Не помчишься ли с нами в поход?»
Кобланды улыбнулся слегка,
И шутя произнес в ответ:
«Знает только моя Кортка –
Я поеду в поход или нет.
Ныне шесть исполнилось лет,
Как растит она для меня,
Как выхаживает коня.
Только через отверстье в шатре
Видит солнце Бурыл на заре.
Через трубку воду он пьет.
Мой соратник и мой оплот,
Мой товарищ на поле войны,–
Мой скакун теперь у жены.
А поеду ли с вами в поход –
Лишь Кортка это может сказать».
Говорит Естемису Коблан:
«На врага ополчается рать.
Приведи ты Бурыла ко мне,
Я отправлюсь на верном коне».
Под навесом вечерних небес
Поскакал к госпоже Естемис,
Прискакал он к жене Кобланды
При сиянье рассветной звезды.
Загорелся уже небосклон,–
У Кортки не прошел еще сон.
Естемис раскрывает уста,
Нарушая рассветную тишь:
«Дома ты или юрта пуста?
Спишь ты в юрте или не спишь?
Жаль, что носишь ты званье жены.
Если б ты мужчиной была,
Ты бы стала опорой страны,
Не смолкала б тебе хвала.
Что же делать, так создан мир,
Предначертан наш путь судьбой.
На врага Кобланды-батыр
Порешил отправиться в бой,
А воителю для войны
Богатырский конь боевой
И одежды битвы нужны.
Да поможет храброму бог!
Он не будет в бою одинок,
Из кыятцев пришел к нему друг.
О Кортка, ты умна и добра,
Ты скажи мне, пришла ли пора,
Чтобы сел на коня твой супруг,
На коня, что тобою взращен?»
Тут красивейшая из жен,
Высока, и гибка, и тонка,
– Отодвинула полог Кортка,
И, чаруя взором своим,
Золотым убором своим,
Круглой шапочкой золотой,
Колыхающимся пером,
Смоляным сверканьем волос,
На пуховом ложе своем,
Томной неги полна молодой,
Задала, приподнявшись, вопрос:
«Значит, вспомнили о коне?
Значит, вспомнили обо мне?
Ты хозяину своему
Передай мой поклон земной.
Передай Караману привет:
Мы сравнялись числом наших лет,
Мы сроднились болью одной,
И тревога у нас одна,
И дорога у нас одна.
Я для битвы Бурыла храню.
Не пришло еще время коню.
Пусть не требует Караман,
Чтоб мой сокол, мой барс, мой султан
Вместе с ним помчался в поход:
Не меня ведь с собою возьмет.
Я на серого лыску сажусь,
Ударяю плетью коня,
С кем сдружусь, для того потружусь,
Только мало сил у меня.
Даже волк исполнит свой долг,
Не погубит приятеля волк.
Мелкий бес не то, что шайтан,
А коза не то, что баран,
Не супруга –девчонка-раба
И не свадьба – ночная гульба,
А слуга приближенный – не сын…
Коль прислал тебя твой господин
К малосильному другу-жене,
– Жертвой стать будет радостно мне!
Ты отправься к горе Караспан,
Где живет мой Коблан, мой султан,
Мой батыр, что возглавил народ,
Отнеси ему просьбу мою:
Пусть не едет в этот поход,
Пусть добычи не ищет в бою.
Ты ему передай, что грустна
Малосильный спутник-жена.
Перевал на высокой горе,
Небосклон золотой на заре!
Разве «мало» и «много» – равны?
От печальной, забытой жены
Передай ты супругу привет,
Пусть исполнит батыр мой совет,
Пусть не едет в этот поход:
Тайбурылу недостает,
Чтобы лучшим стать из коней,
Сорока и еще трех дней».
Окрыленный ответом ее,
Поскакал назад Естемис,
Поскакал с приветом ее,
С многомудрым советом ее.
Кобланды решает отправиться в поход
Кобланды к Караману пришел
С речью, присланной верной женой:
«Я – расправивший крылья орел,
Мне совет противен дурной.
О мой друг, не хочу я сойти
С предначертанного пути.
Не суди меня строго, мой брат,
Твой соратник не виноват.
Не пойду я с тобою в поход:
От супруги мне вестник мой
Это слово передает,
А тебе, о ровесник мой,
Задушевный привет от Кортки.
Конь, который пищу берет
Только с белой ее руки,
Добротою изнеженный конь,
И никем не объезженный конь,
И никем не виданный конь,
Нежной лаской моей жены,
Как дитя, овеянный конь,–
Не готов пока для войны
Госпожою взлелеянный конь:
Тайбурылу недостает,
Чтобы в этот идти поход,
Чтобы лучшим стать из коней,
Сорока и еще трех дней».
Караман сказал ему так:
«Если б двинулись мы с тобой
В путь, начертанный нам судьбой,
Мы нагрянули б, словно гром,
Учинили б врагам разгром,
Мы с тобой превратили бы в тлен
Казан-хана и прочих убийц,
Мы с тобой захватили бы в плен
Кызылбашских нарядных девиц.
Что же мы за мужчины с тобой,
Если мы, отправляясь в бой,
Всякий раз покорно должны
Разрешенья просить у жены?
Кто слыхал, чтобы баба могла
Рассуждать про такие дела?
Хоть воитель могучий ты,
А с душою слабой батыр,
Вздорной бабы не лучше ты,
Сам ты сделался бабой, батыр!»
Кобланды эта острая речь,
Хоть ровесник ее произнес,
Обожгла, полоснула, как меч,
До костей пронзила, до слез,
Ярым гневом глаза налились,
На руках волоски поднялись,
Под губою выступил пот.
В руки саблю батыр берет,
Он седлает гнедого коня,
Ударяет сурово коня,
Он к супруге скачет, Коблан,
Он порывист, будто буран,
Он теперь, как буря, жесток.
Опоясан железом ездок,
Он гнедого торопит бег,
Он торопит гнева полет.
Стали брови его, как снег,
Превратились ресницы в лед…
В чем виновна пред ним жена?
Разве только в том, что честна,
Только в том, что молвила речь!
Но когда бы, на всем скаку,
Он увидел сейчас Кортку,
– Отрубил бы ей голову с плеч!
В этот миг услыхала Кортка
Конский топот издалека.
«Кто порывист, будто буран?
Это мой батыр, мой султан,
Мой Коблан прискакал теперь!»
Так подумав, открыла дверь,
Величава, стройна, гибка.
Увидала она Кобланды
– Охватила ее тоска.
Испугалась мужа Кортка,
Показалось: он гневен и зол.
И тогда растерялась она,
Наступила себе на подол,
И тогда разрыдалась она,
В чем виновна – ей невдомек,
Но согнулась она, как хорек,
Но в безумном испуге бежит,
Но по юрте в недуге бежит.
Где же выход? Тропинки нет,
На лице ни кровинки нет!
Так по юрте металась она,
Наконец догадалась она,
Как прогнать, как развеять беду
Развязала она скакуна
И, держа его в поводу,
К прискакавшему Кобланды
Величаво навстречу пошла.
Этот конь, что камни изгрыз,
Будто камни – его удила;
Этот чалый, подобный льву,
Конь, что солнца еще не видал,
Что лекарственную траву
Вместе с пищей своей поедал;
Этот конь, чья сила кипит,
Ибо некуда силу девать;
Чалый конь, что громом копыт
Испугал бы целую рать;
Этот конь, что из лисьих глаз
Извергал безумный огонь,
– Этот грозный почуял конь
Запах воли степной в первый раз!
На себе он поднял Кортку,
Прыгнул ввысь на сорок аршин,
Дважды свой прыжок повторил.
Но Кортка не хуже мужчин:
Опустился на землю Бурыл,
Своему подчинясь ездоку.
Посмотрите вы на Кортку,
Не на ней ведь лежит вина
В том, что женского рода она,–
А зато, как мужчина, сильна!
Кобланды увидала жена
И сказала, печали полна:
«С перевала равнины видны.
Разве «мало» и «много» – равны?
Я б заставила скакуна
Трижды свой повторить прыжок,
Совершил бы он третий взлет,
Но Бурылу недостает
Сорока и еще трех дней.
Как же быть мне с печалью моей?»
Там, где город, будет базар.
Там, где пламя, будет пожар.
Там, где битва, будет храбрец,
Увидал Кобланды наконец
Возмужавшего скакуна,
Увидал, как его жена
И добра, и мила, и умна,
И растаял в душе его гнев.
Он воскликнул, повеселев:
«Серый гусь взлетел над водой,
Летний жар сменяет весну.
Я безумец, глупец молодой:
Угождавшую мне жену
Обезглавить я захотел!
Есть у каждого свой удел,
Видно, каждому суждена
По его заслугам жена.
Для меня ты взрастила коня,
Ты хранила копье для меня,
Я, Кортка, тобой восхищен,
Не найти такой среди жен!» –
Так сказал супруг молодой.
Но поникла Кортка головой,
– Оттого ль, что боялась она,
Ибо муж ее напугал,
Оттого ль, что хотела жена,
Чтобы муж ее приласкал,
– Зарыдала Кортка навзрыд.
Кобланды тогда говорит:
«Средь ровесников я вожак,
В красноречии не простак.
Говорю тебе: если бы так
Повстречала другая меня,
Принимала, рыдая, меня,–
Я бы с плеч ей голову снес!
Мне поведай причину слез.
Если даже в чем-то грешна,
Ты рыдать не вправе, жена:
Вот пришел я, подобный льву,
Я стою на земле, я живу,
Значит, радоваться должна.
Знай, пока я живу на земле,
Никогда ты не будешь во мгле:
Приведу из мрака на свет.
Если я невредим и здоров
Возвращусь под родимый кров
Из похода на грозных врагов,
– Я забуду, что ты, жена,
Не мужчиной на свет рождена,
Я в народе прославлю тебя,
Верь мне: ханом поставлю тебя!»
А Кортка тогда говорит:
«Мною лебедь озерный убит,
А уже на поверхности вод
Рыба к мясу его плывет!
Я тебе, мой муж, говорю:
Как наденешь одежду ты,
Будешь в ней подобен царю,
А взлелеешь надежду ты,
Так сумеешь цели достичь.
Сокол ты, я – пугливая дичь.
У тебя соколиный путь,
А когда возвратишься домой,
Не осмелюсь, отважный мой,
Я в лицо тебе заглянуть.
Расстаюсь я с тобой, скорбя.
Брата старшего нет у тебя,
Брата младшего нет у тебя.
Если ты не вернешься домой,
Я зачахну от горьких слез».
Кобланды в ответ произнес:
«Одинокий, без братьев я рос,
Я – Токтара и Аналык
С болью вымоленное дитя.
Мой отец – глубокий старик,
Плачет мать, о сыне грустя.
Не сердись на меня, жена,
Обижаться ты не должна:
У тебя не могу ночевать.
Ждут меня мой отец и мать,
Я поеду в родительский дом».
Поскакал Кобланды на гнедом,
Токтарбаевой ставки достиг.
Вышел в этот радостный миг
Со своей старухой старик,
Чтобы встретить, чтобы взглянуть
На отраду своих седин:
Прискакал единственный сын!
Зарыдали отец и мать,
Рады жертвой за сына стать.
В нем души не чают они,
Кумысом угощают они
И поят его сладкой водой.
Не потух закат золотой –
Уложили сына в постель,
Стали милого сына ласкать –
И отец ласкает и мать.
С болью вымоленный у творца,
Он обрадовал их сердца!
Он лежит, их лаской согрет,
Слышит мать и слышит отца
Ничего не скажет в ответ.
Раздаются Токтара слова:
«Верблюжонок, ко мне повернись!»
Аналык говорит: «Нет, сперва,
Мой ягненок, ко мне повернись!»
И катается он колобком
Меж старухой и стариком.
Кобланды не сомкнул еще глаз,
Как заря на небе зажглась.
Блеск погас рассветной звезды
– Не проснулся еще Кобланды.
В это время его жена,
Быстроногого скакуна
Оседлав узорным седлом,
Накормив отборным зерном,
Доскакала до Белой Орды,
Ибо знала, что Кобланды
Не откажется ехать в поход!
Увидав Тайбурыла-коня,
Кобланды с постели встает,
А к батыру спешит родня,
Чтобы в путь его проводить.
С населением Белой Орды
Распрощался батыр Кобланды,
Опоясался он мечом,
Сотворенным для ратных дел,
Он стальную кольчугу надел,
Кудри он подвязал ремешком,
В понедельник, в полдень, верхом
На Бурыле своем полетел.
Он покинул родимый предел,
Поскакал за кыятцами вслед,
За уехавшими вчера.
Мать, исполненная добра,
Шестьдесят прожившая лет,
Девяностолетний Токтар.
Карлыгаш, родная сестра,
И Кортка, супруга его,
Дорогая подруга его,
Проводили его вчетвером,
Вслед за ним пустились верхом,
Обращаясь к нему с мольбой:
«Тяжело нам расстаться с тобой,
Лучше нас убей, Кобланды!»
День уже уходил на покой
За вершины горной гряды.
Дурные предчувствия семьи Кобланды
Говорит родная сестра:
«Если битвы настала пора,
То над воином властен народ.
Если же кличет приятель в поход,
Не захочет храбрец – не пойдет.
Возвратишься ли ты назад,
Мой родной, мой единственный брат?
Белый сокол стремится в полет,
Потому что могуч и крылат.
Лишь тогда успокоюсь душой,
Если будет мой брат при мне.
А пока на земле чужой
Будешь мчаться ты на коне,
Не узнаю покоя и сна,
Словно жертвенный агнец грустна.
Ты с врагами вступишь в борьбу,
Я останусь, братец, одна,
С темной челкой на белом лбу
Истомлюсь от слез и забот.
Пусть в меня стрела попадет,
Предназначенная тебе!
Ты и крылья мои и оплот,
Мой родной, мой единственный брат?
Мы с тобою – двое ягнят,
Ах, ягненочек мой, близнец,
Жеребеночек-бегунец!
Мы на свет появились вдвоем,
Одновременно в доме родном
Пуповину отрезали нам.
О мой брат, мой милый близнец,
Нет числа твоим табунам,
Целый лес у тебя овец
И такие верблюжьи стада,
Что верблюдов не счесть никогда,
На кого ты оставишь свой скот?
Твой отец – глубокий старик,
Девяносто лет он живет,
Шестьдесят – живет Аналык.
Отправляясь в этот поход,
На кого оставляешь ты их?
Мы с тобой близнецы, милый брат,
Мы резвились, не зная утрат, –
Двое маленьких верблюжат.
На глазах моих слезы дрожат,
Мы до горького дожили дня:
На кого покидаешь меня?
А Кортку, подругу твою,
Дочь Коктима, супругу твою,
С кем тебя породнил господь,
С кем едины душа и плоть, –
На кого оставляешь ее?»
Кобланды, опершись на копье,
Опечален, внимал сестре.
Он сказал: «Я борьбы не боюсь.
Много разных камней на горе,
Улетит, но к весенней поре
Перелетный вернется гусь!
Знай, что брат – батыра оплот:
Если брата не обретет,
То пропала его голова!
Ты послушай мои слова:
Ты не плачь, сестра Карлыгаш;
Если я задержусь, не вернусь,
Славный род позаботится наш,
Чтоб сестренка не извелась.
Горьких слез не лей ты из глаз,
От заплачки твоей: «Милый брат»
Даже кости мои болят!
Повернись ко мне, Карлыгаш,
Поцелую тебя в глаза,
Драгоценные, как бирюза.
У отца я единственный сын.
Отправляюсь я на врага.
Как душа, ты мне дорога.
Предстоит мне бой не один,
Что найду на чужой стороне?
Жаль, что девушкой ты рождена:
Ты ни в чем не уступишь мне,
Нам одна судьба суждена.
Ты не плачь, о брате скорбя,
Повернись ко мне, Карлыгаш,
Я в лицо поцелую тебя!
Ты послушай, что скажет брат.
Да, верблюдами я богат –
Пусть возьмет их верблюжий бог.
Я коней табуны берег –
Пусть пойдут в добычу врагу.
Целый лес у меня овец
Я оставить их волку могу:
Он, чьи зубы, как молоток,
Алчен, голоден, молод, жесток,
Станет стражем овечьих отар!
Остается мой старый отец,
Девяностолетний Токтар,
Остается мать – Аналык,
Карлыгаш, драгоценный мой дар, –
Да хранит вас бог: он велик!
А Кортку, супругу мою,
Дорогую подругу мою,
На сохранность я отдаю
Славной девушке-богатырю.
Я один, а четверо вас.
Дорогая сестра, в этот час
Верность брату в сердце храня,
Ты кому поручаешь меня?»
Карлыгаш сказала в ответ:
«Милый брат, очей моих свет,
До тех пор, пока не придешь,
Не увидишь в живых свой народ,
– Да везде хранит тебя тот,
Милосердием чьим живет
Восемнадцатитысячный мир:
Невредим возвращайся, батыр,
Поручаю тебя творцу!
Сколько вложено было труда,
Чтобы множились наши стада,
– Оставляешь ты их на разор,
Чтоб злодей нас грабил и вор.
Неужели ты все им отдашь?»
Замолчала, вздохнув, Карлыгаш.
Начала Кортка разговор:
«Жемчуг мой, ожерелье мое,
Мой властитель, веселье мое!
С той поры, как в одно мы слились,
Стала выше лазурная высь,
Стало шире и ярче вокруг.
Мой Коблан, мой султан, мой супруг,
Ты мой рай, ты мой райский цветник,
Вечной влаги бессмертный родник!
Леопард возлюбленный мой,
Я боюсь: не вернешься домой!
Ты, супруг мой,– единственный сын,
С болью вымоленный у творца.
Разве бросит единственный сын
Престарелых мать и отца?
Чую сердцем, сердцем жены:
Не откажешься ты от войны,
Ты решенья менять не привык.
Но совету последуй ты,
На прощанье отведай ты
Молока из груди Аналык.
Тот, кто черным родился на свет,
Не изменит от мыла свой цвет.
Разве нашим ты внемлешь словам,
Если ты от рожденья упрям?
Убедить я тебя не могу!
Мой султан, ты едешь к врагу,
Чья звучит по-чужому речь.
Так сумей ты себя уберечь,
Чтобы горя в бою ты не знал.
Одолеешь ты перевал
На Бурыле, могучем коне,
И тогда ты оценишь вполне,
Хороша иль плоха Кортка,
Да поймешь ты цену жене!
Ты обгонишь, как ветер, крылат,
Храбрецов из рода Кыят,
Что вчера погнали коней,–
Раньше их на двенадцать дней
Ты доскачешь до вражеских войск.
Грянет бой – и город
Сырлы Ты очистишь от вражеских войск.
Ты взберись на вершину скалы,
На горе Каскарлык, мой султан,
Дай коню своему отдохнуть,
Не спеши ты отправиться в путь.
Твой ровесник, батыр Караман,
Нападет на город Кырлы,–
Этот город забрал Казан-хан.
Но скакун его не возьмет
В шесть рядов необъятный ров,
Городских не достигнет ворот,
Не осилит хитрых врагов.
Тут на помощь тебя позовет
Караман, твой ровесник и друг.
Пристыдишь ты его, мой супруг,
Ты напомнишь ему тогда.
Что он бабой тебя назвал:
Пусть батыр сгорит от стыда!
Ты поскачешь с высокой скалы,
Ты увидишь город Кырлы.
Городских достигнув ворот,
В правоте убедишься моей:
Чтоб сильнейшим стать из коней,
Тайбурылу недостает
Сорока и еще трех дней.
Вот тогда ты оценишь сполна,
Хороша ли, плоха ли жена.
В час, когда, беспомощен, стар,
Девяностолетний Токтар
Кызылбашский познает плен,
Будет в рубище он одет,
В шубу рваную до колен,
Станет нищим на склоне лет,
На чужбине пятки сотрет,–
Вот тогда-то, закончив поход,
Ты увидишь родной народ.
В час, когда твоя дряхлая мать
Будет шерсть, как рабыня, трепать
Или скручивать хану аркан,
Будет кровь проливать из глаз, –
В этот горький, ужасный час
Возвратишься ты, мой султан!
В час, когда твоя Карлыгаш
В той стране, где царит кызылбаш,
Будет чай кипятить для господ,
Сразу пять наполняя чаш,
С полотенцем, согнувшись, войдет,
Повязав передником стан, –
Вот тогда-то, закончив поход,
Возвратишься ты, мой султан!
В час, когда насильник-злодей,
Обездолив кыпчакский род,
Измываться начнет надо мной,
Чтобы стала ему я женой,
В подземелье меня запрет,
И войдет в мою душу туман, –
Вот тогда-то, закончив поход,
Возвратишься ты, мой султан!»
Подошла к нему старая мать,
Чтоб его напоследок обнять.
Зарыдала: «Великий бог,
Сотворивший вселенной чертог,
Сотворивший и тьму, и свет!
Посмотри-ка на Кобланды:
Это – мальчик тринадцати лет,
Не достиг он мужской поры,
Это время – для ласки, игры,
Почему же свое дитя,
Так недавно его обретя,
Я должна отправить в поход?
О господь, глядящий с высот,
У тебя, говорит нам коран:
У творца народов и стран.
Сорок есть пророков святых:
На вершине – Кыяс-пророк,
На долине – Ильяс-пророк,
На земле видны их следы,
У меня же нет никого,
Кроме юного Кобланды!
Пусть взращенный моей снохой
Тайбурыл, бегунец лихой,
Будет в битве всегда впереди!
Ты на сына, господь, погляди:
Пусть стальная кольчуга его
Бережет, как друга, его,
Пусть не даст до его груди
Вражьей, черной стреле долететь!
Если хвастаться сокол начнет
– Попадет охотнику в сеть,
Будет хвастаться аргамак –
Упадет ненароком в овраг.
О господь, в эти трудные дни
Моего ягненка храни,
Приведи ты к цели его.
О господь, неужели его
Родила я на склоне лет,
Чтоб затмился очей моих свет?
Если он одолеет врагов,
Возвратится и цел, и здоров,
Я тогда восхвалю творца,
Я умножу свои труды:
Два барана, два близнеца,
Будут жертвой за Кобланды…
Если падал на землю туман,
Я ласкала тебя, мальчуган,
Я тебя согревала в мороз,
Чтобы ты холода перенес.
За твою колыбель держась,
Просыпала ь я каждый час,
Если голос ты подавал,
Я тебя пеленала в атлас,
Наряжала в шелк покрывал.
Был нам радостен твой приход!
Полюбил тебя наш народ.
К колыбели склонясь золотой
Я тебя поднимала, Коблан,
И сгибался под тяжестью стан,
Ибо я не была молодой.
Я заботилась, мой мальчуган,
О тебе, о своем дорогом.
В первый раз налились молоком
Затвердевшие груди мои
И расширился узкий живот.
Восхваляла я силу твою!
Подержу на руках – устаю,
Поцелую – усталость пройдет.
Так за годом промчался год.
Остаюсь я в родном краю,
А мой сын уходит в поход…
Помоги ему в жарком бою,
Помоги ему, бог, помоги,
Да падут перед ним враги,
Да вернется единственный мой,
Да придет невредимый домой!
Кобланды в ответ произнес:
«Ты не плачь, дорогая мать,
Разве будет нам польза от слез?
Я вернусь, не надо рыдать,
А пока я буду вдали
От взрастившей меня земли,
Поручаю воле творца
Свой народ, и мать, и отца».
Поспешил Кобланды вдоль реки
К храбрецам из рода Кыят,
И остались одни старики.
Вот они, рыдая, стоят
И глядят верховому вслед.
Тот, кто создал и тьму, и свет,
Да услышит их голоса!
У Токтара опухли глаза,
У него колени дрожат,
Он предчувствием горьким объят,
Он с женою молится вслух,
Чтобы праотцев светлый дух
Средь сражений, тревог и дорог
Их единственного уберег!
Кобланды скачет к городу Сырлы, занятому войском хана Казана
Снеговые вершины встают
Да камыш и ковыль кругом.
Тайбурыл грудаст, как верблюд,
Он играет под седоком.
Он любую преграду берет,
Для него что ямка – овраг:
Перепрыгнет – и мчится вперед,
Словно гром на пути гремя,
И копытами четырьмя
Не касается он земли.
Под ногами трава поет,
За ушами струится пот.
Был доволен конем седок.
Он сказал: «Мой жребий высок,
Потому что моя жена
Для великих дел рождена.
Мне слова сказала она,
Что сейчас в моем сердце звенят:
«Тайбурыл, твой скакун, крылат».
Я проверю эти слова,
Но скажи, Тайбурыл, сперва:
Как себя ты чувствуешь, конь?
Ты, мой конь, крылат, быстроног.
Не тебе ли я дан в залог,
Чтоб меня сохранил ты, сберег?
Всех достоинств твоих не счесть:
Серебро и золото – шерсть,
Хвост пушист и грива мягка.
Вижу: правду сказала Кортка
– Ты, Бурыл,– наилучший конь!
Ты не бойся, летучий конь,
Не вспотеешь, прибудешь в срок:
Веет свежестью ветерок!
Не обскачет тебя никто,
У кого четыре ноги,
Только ты мне, скакун, помоги,
Сокол я среди седоков.
Сам ты знаешь, мой нрав таков:
Не обгонит меня никто,
У кого только две ноги,
Но, как ветер, ты побеги.
Далеко наш аул родной,
Где пасутся у влаги речной
Наши лошади в камышах…
У меня до сих пор в ушах,
Не затихнув, слова звенят
Храбрецов из рода Кыят:
«Баба ты, батыр Кобланды!»
Так помчись быстрее, чем весть,
Пред кыятцами не урони
Ты мою богатырскую честь!
У тебя четыре ноги.
Ныне силы свои напряги,
Если ты – мой друг и собрат,
От пернатых, что в небе парят,
Ни за что ты не должен отстать!
Далеко еще вражья рать,
Сорок дней до нее пути.
Этот путь за миг пролети,
Сорок дней – это долгий срок,
Но далекий путь не далек
Для такого, как ты, коня.
Тайбурыл, послушай меня:
Казан-хана, что многих сильней,
До которого сорок дней
Богатырской быстрой езды,
Ты обязан мне, Кобланды,
Показать сегодня, сейчас!
Не покажешь, дороги страшась,
– На тебя обижусь я здесь,
А Кортка – в ауле родном.
Это слово, скакун мой, взвесь!»
Всадник плетью взмахнул на ветру
И ударил коня по бедру.
Обожгла скакуна эта плеть,
И не только бедро обожгла –
Стало сердце его гореть,
А из раны кровь потекла,
И напитком для воронья
Стала жаркая эта струя.
Был тяжел богатырский удар,
Скакуна продолжал он жечь.
Он обрел человеческий дар –
У коня появилась речь.
Он сказал: «Что сосна, что чинар
– Не помилует их суховей.
Поднял ты свою плеть, и удар
Не помиловал шкуры моей.
Если конь могуч и крылат –
Значит, грива его хороша.
Если всадник отвагой богат
– Благородна его душа.
Мой хозяин, запомни впредь:
У тебя беспощадная плеть,
Не упал я, но ты погляди –
Чуть не вышел дух из груди!
Старики – твой отец и мать,
Ты у них единственный сын,
Ты решил, что сумеешь один
Покарать кызылбашскую рать,
И, отыгрываясь на мне,
Ты решил до нее доскакать.
Хорошо, я тебе помогу,
Я ведь иноходью бегу,
Выношу обе правых сперва,
А потом обе левых ноги.
Но и ты мне, седок, помоги:
Не натягивай удила,
Чтоб исполнились наши дела,
Чтобы я, бедняга, не лег
Посреди одной из дорог.
Скакуном сотворил меня бог,
Он меня для тебя берег.
До Казана, до вражеских войск,
Сорок дней осталось езды.
Предлагаешь ты мне, Кобланды,
Чтобы я за единый миг
Кызылбашского войска достиг.
Так и птица не может летать,
Ну, а я разве птице под стать?
Но умножу силу мою,
Так и быть, обещанье даю,
Хоть и трудно, прибуду я в срок.
Ты запомни, храбрый седок,
Что скажу я на этот раз:
Не замолкнет намаз дневной,
Не начнется вечерний намаз –
Ты окажешься пред крепостной
Опоясавшей город стеной,
Кызылбашский увидишь рубеж.
Не исполню я слово – зарежь,
Кобл а иды, своего скакуна!»
Тут возрадовался Коблан,
Крикнул: «Но-о, мой светик, впер
Полетел Тайбурыл, как буран,
Что низринулся наземь с высот.
Вдоль ушей его катится пот,
Он летит, и бугристой земли
Он копытами не достает.
Встали горы иль травы легли, –
Издалека не узнает.
На пути повстречает скалу –
Он скалу превращает в золу.
То не бег, то орлиный полет,
Приближает он дальнюю даль!
Под копытами четырьмя
Может глиной сделаться сталь.
Не уронит он чести своей!
Стали уши его острей,
Чем камыш на речном берегу.
Задыхаясь уже на бегу,
Словно сыромять он обмяк,
Но к полудню силы напряг,
И во весь он помчался дух,
Будто с привязи спущенный вдруг,
Извиваясь железной струной.
Кобланды, продвигаясь вперед
Малолюдною стороной,
И не думал кыятцев догнать,
Что вчера устремились в поход.
Во второй половине дня
Увидал он вдали перевал,
Увидал седока и коня.
Кобланды к седоку прискакал,–
То был воин Кара-Букан.
Кобланды воскликнул: «Привет!
Есть ли кто-нибудь впереди?»
Верховой промолвил в ответ:
«Ты на этот кряж погляди,
Там несется Косдаулет.
Вижу я: твой скакун хорош,
Ты от старших не отстаешь!»
Тайбурыла бросило в дрожь,
Он взметнулся по скалам крутым,
Поравнялся Коблан с верховым:
То был воин Косдаулет.
Кобланды воскликнул: «Привет!
Кто идет впереди, старший брат?»
Верховой промолвил в ответ:
«Мы давно потеряли твой след.
Заблудился ты, говорят?
Вон за той отвесной скалой
Скачет наш Аккозы удалой».
Одолев крутой перевал,
Кобланды к седоку прискакал.
Он сказал: «Старший брат, привет,
Кто летит впереди этих скал?»
Аккозы промолвил в ответ:
«Мы спешим, а тебя все нет.
Порешили: он сбился с пути,
Кобланды нас не может найти.
Раз ты здесь, то глаза раскрой:
Вон за этой мохнатой горой
Ты увидишь Каракозы!»
Одолев крутой перевал,
Кобланды к седоку прискакал.
Говорит он ему: «Привет!
Есть ли кто-нибудь впереди?»
Тот в ответ: «Погоди, мой свет,
Дай подумать мне, погоди.
Вот мы выехали вчера,
Мглою ночи сменилась жара,
А ровесника твоего
Потеряли мы нынче с утра.
Он как ножницы промелькнул
У искусницы в тонких руках,
Был он каплей дождя – промелькнул,
Будто вихрь на него дохнул.
Может, скачет теперь в облаках?»
Жаркой плетью всадник взмахнул,
Тайбурыла удар обжег.
Быстрый конь проделал прыжок
Через камни горной гряды.
Крепко держит копье Кобланды,
Слева – горный шумит поток,
Справа – свет вечерней звезды
Пробивается в небе дневном.
Где ж коня Карамана следы?
Тайбурыл полетел, как буран:
Оказался крылатым конем!
Всех друзей обогнал Караман,
Он пронесся ветра быстрей,
Устремленный к цели своей,
Но догнал и его Коблан,
И, догнав, он сказал слова:
«Вся ли сила твоя такова?
Твой ли это хваленый конь,
Что других скакунов сильней?
Ровно через двенадцать дней
К моему приезжай шатру,
Что сегодня же, ввечеру,
Разобью у подножья горы…
Не дождался ты нужной поры,
Эх, батыр, ты погнал коня?
Обозвавши бабой меня.
Разве так поступает друг?
Посмотри, Караман, вокруг,
Сколько здесь твоих смельчаков,
Посмотри, Караман, каков
Бабой выращенный скакун!
Хоть и баба моя Кортка,
А судьба ее высока,
Нет ей равных на тверди земной!
Конь, взращенный моей женой,
Перепрыгнет через хребет!
Может быть, поедешь со мной?
Или силы в коне твоем нет?
Опоздал я, но ты погляди,
Оказался я впереди,
Оказался ты позади.
Побыстрее скачи ты впредь:
Для тебя отстать – умереть».
Храбрецы из рода Кыят
По дорогам горным спешат,
Но Коблан не смотрит назад,
Он упорно скачет вперед,
Невозможно его догнать,
И кыятская шумная рать
Устает, от него отстает.
Устремился Бурыл в полет:
Мощной силой своих копыт
Камень в глину он превратит!
Будто молнии огненный свет,
Через самый высокий хребет
Переносится Тайбурыл.
В грозный ветер себя превратив,
Через самый глубокий обрыв
Переносится Тайбурыл.
Вот и озеро, где, шурша,
Встали заросли камыша,
Где полно крикливых гусей,
Вот озерные берега,
На которых растет куга,
Блещут лебеди снега белей.
Вот и озеро Шигенди,
Отразилась в нем зелень вершин,
Прилетели чайки сюда.
Вот и озеро, чья вода
Красно-рыжая, как руда,
Чутко слышит, как птицы поют, –
Это чибисов тихий приют.
Вот озера Котан и Кумра –
Близнецы, чья влага щедра.
Через пять перепрыгнув озер,
Конь помчался во весь опор,
И возникли вершины гор.
Скакуна удивителен бег,
На горах ослепителен снег.
Ой, высокий увал-перевал,
Кара-Тау, где хан летовал,
Ала-Тау, где бий летовал,–
Эти горы скакун миновал.
Изогнулась, темнея, гора,
Как верблюжья шея – гора,
А вершины этой горы,
Словно девичьи груди, остры.
Две горы – Атасу, Манаши.
Здесь вокруг не видать ни души.
Здесь трава не вкусна для скота,
Здесь вода для людей не чиста,
Нехорошие это места –
Через них проскакал Кобланды.
Над пустынями без воды,
Над водою широких озер,
Над снегами невиданных гор,
Над землей, где одни лишь пески,
Где бестравные солончаки,
Над землей, чью мощь и красу
Воспевают птицы в лесу,
Над землей, где ягод не счесть,
Где трудов и тягот не счесть,
Над землей, что заснула в снегу,
Над землей, позабывшей покой,
Напоенной кровью людской,
Там, где таволги цвет на лугу,
Там, где падают с веток плоды, –
Пролетел на коне Кобланды.
Словно гром перед летним дождем,
Тайбурыл на дороге гремит,
И земля трепещет кругом
От ударов мощных копыт.
Он степного бурана сильней.
Две передних его ноги
Задних ног на четверть длинней.
Он бежит, ни с кем не сравним,
Не касается он земли.
Гусь, что вылетел вместе с ним,
Заблудился в его пыли.
По груди его льется пот,
Устремляется он вперед,–
И вытягивается Бурыл
На пятьсот саженей в длину.
Устремляется в вышину –
Под копытами камни летят,
Мнится, что кызылбашский отряд
Из кремневок выстрелил ввысь.
На Бурыла ты подивись:
Для сильнейшего из коней
Всадник легок, как тебетей , –
Как бы всаднику не упасть!
У коня – богатырский размах,
Он раскрыл широко свою пасть,
Пыль, что поднял на разных холмах,
Он смешал в одну полосу.
В час, когда закат обагрил
И ручьи, и траву и росу,
Обезумел скакун Тайбурыл!
Полыхал он, словно пожар,
Опасались кулан и архар
Пересечь его огненный путь.
На поляне иль на лугу
Не давал он птицам вздохнуть,
На озерном сыром берегу
Не давал он цаплям взлететь,
– Он раздавливал их на бегу.
Не хотите – не верьте впредь,
Только втаптывал он в траву
То ли чибиса, то ли дрофу,
И для ястребов и соколов
Это был нежданный улов,
Ибо пища была им дана
Под копытами скакуна.
Над безводной равниной степной,
Что не знала дыханья реки,
Над безлюдной глухой стороной,
Где боялись летать мотыльки,
Над высокой горой ледяной,
Где орлы не пускались в полет,
Над парами соленых болот
Проскакал одинокий седок.
Отчий край от него далек.
Если враг на него нападет,
Не поможет кыпчакский род…
Отошел предвечерний намаз,
А вечерний наступит сейчас,
Понимают и конь, и седок,
Что приходит условленный срок!
Посмотрел Кобланды вперед:
Городских не видать ли ворот?
Увидал молодой батыр
За горой страну Айтатыр,
Чьи луга из конца в конец
Поросли пыреем-травой.
Сколько белых и серых овец
Наслаждались травой луговой!
Казан-хановы скакуны,
Многочисленны и сильны,
У пяти паслись тополей.
На Бурыле, ветра быстрей,
Поскакал Кобланды, заорал
Грозным криком богатырей,
Сразу в горсточку он собрал
Сиво-пегих сильных коней,
И, собрав, погнал их вперед.
Завладев кызылбашским скотом
Он достиг городских ворот.
Закрывая лицо щитом,
Он ворвался в Сырлы-калу.
Гневным пламенем распалясь,
Превратил он город в золу.
Пыль на улицах поднялась,
Кровь по улицам разлилась.
Погрузил он врага во тьму.
С вражьей юрты сорвав кошму
Превратил ее в свой потник.
Остов юрты рассек пополам,
Превратил он его в дрова.
Не давал он пощады врагам.
Справедливы эти слова:
С целой ратью сражаясь один,
Кобланды, Токтарбая сын,
Богатырь, чьи дела светлы,
Уничтожил город Сырлы!
Возле города, говорят,
Возвышалась гора Каскарлык.
Кобланды, чей подвиг велик,
На коне, который крылат,
Поскакал на вершину горы,
Порешил отдохнуть до поры,
Испытать, права ли Кортка.
Битва с Казан-Ханом
Миновало двенадцать дней.
Он увидел издалека,
Что взметнулась пыль в облака,
Он услышал топот коней:
То примчалась кыятская рать,
Чтобы город Кырлы отобрать,
Учинить Казан-хану разгром.
В шесть рядов глубокие рвы
Опоясали город кругом.
Храбрецами со всех сторон
Этот город был окружен,
Сорок тысяч – вот их число,
Но вступить в Кырлы тяжело,
Укрепился в городе враг.
Караман не может никак
Одолеть необъятный ров,
Через шесть перепрыгнуть рядов
И достичь городских ворог.
Целых три он кружился дня –
Не продвинулось войско вперед.
Понял он, что Кырлы не возьмет,
И на гору погнал он коня.
Прискакал он туда на заре,
Увидал Кобланды на горе
– Отдыхал он в походном шатре.
Караман ему говорит:
«Будем истину помнить одну:
Если я секирой взмахну –
Устоит, не рухнет скала.
Тот хорош, кто не помнит зла.
Не поедешь ли ты со мной
С кызылбашской сражаться страной?
Без тебя я слаб, не смогу
Нанести пораженье врагу».
Кобланды промолвил в ответ:
«Разве холм – это горный хребет?
Разве мерина приравню
Я к породистому коню?
Кто же гриву огузкой зовет?
Кто не знает, где сахар, где мед?
Прежних слов ты нелепость пойми.
Не разрушил ты крепость, пойми.
Как же баба разрушит ее?
Не умеющий воевать,
Как посмел ты бабой назвать
Настоящего богатыря,
Трижды брань свою говоря?
От меня ты помчался вперед,
Но теперь пришел твой черед,
Караман, сгореть от стыда.
Уходи с моих глаз навсегда,
Чтобы истину помнить одну:
Хоть мужчиной пришел ты на свет,
Я взамен за свою жену
Не возьму тебя: выгоды нет!
Для чего говорю о Кортке?
Так цена твоя дешева,
Что тебя не возьму за слова,
Ею сказанные в тоске:
«Милый мой, ты один вдалеке!»
Храбреца из рода Кыят
Уязвил такой разговор:
«Из-за женщины до сих пор
На меня ты сердишься, брат?
Что ж, вернусь без тебя назад.
Если мне суждено судьбой.
Вражью крепость я отберу,
Если нет – со славой умру,
Мы не встретимся больше с тобой!»
Так сказав, он погнал коня,
В чистом сердце обиду храня.
Кобланды опечалился вдруг:
«Из-за женского языка
На меня разгневался друг!»
На коня, что взрастила Кортка,
Он вскочил, поскакал стремглав
И сказал, Карамана догнав:
«Ты со мной рассчитался, мой брат!
Рассмеялся тогда Караман,
Примиренью с ровесником рад,
Будто неба достиг головой!
Прискакал он вдвоем с Кобланды
К мощной рати своей боевой,
Чьи темнели густые ряды
Вкруг широкого, длинного рва.
Говорит богатырь Кобланды
Тайбурылу такие слова:
«Вместе нам воевать дано.
Мы с тобой подружились давно,
Наша дружба не коротка.
Про тебя мне сказала Кортка
– Для тебя эта женщина – мать:
«Он – тулпар, он умеет летать».
Перепрыгнешь ли ты через ров,
Тайбурыл, через шесть рядов?
За седьмым – городская стена.
Может быть, задача трудна?
Как себя ты чувствуешь, конь?
Перепрыгнешь ты или нет?»
Быстроногий скакун в ответ
Пошевелил верхней губой,
Чуть подергал нижней губой,
И, с трудом владея собой,
Хриплым шепотом проговорил:
«Неужель на чужой стороне
Отыграешься ты на коне?
Если ты сказал, что Кортка
Доброй матерью сделалась мне,
Значит, наша дружба крепка,
Значит, я свой пот не продам!
Мне известно, Коблан упрям,
Но с открытой душой говорю:
Послужу я богатырю,
Нанесем пораженье врагам!
У меня есть твердый оплот
– Покровитель коней Камбар.
Докажу я, что я –тулпар,
Перепрыгну – достигну ворот,
Не достигну – умру на лету,
За хозяина смерть обрету.
Знай, что клятвы мои тверды,
Счастья мне пожелай, Кобланды!»
Богатырь в сраженье спешил.
«Но-о!» – крикнул он скакуну.
На мгновенье согнулся Бурыл,
Быстро вытянулся в струну
И стремительно поскакал.
Перед ним – необъятный ров,
Через шесть перепрыгнул рядов!
За седьмым – городская стена.
Посмотрите на скакуна:
Он, как заяц, проделал прыжок,
Полетел он быстрее стрелы,
Оказались и конь и седок
В середине твердыни Кырлы!
Пыль взметнув, поскакал Тайбурыл
Он копытами город изрыл.
Так проник во вражеский стан
Кобланды, отвагу явив.
От него отстал Караман,
Хоть и молод был, и красив.
Караман вступил на порог,
Но проникнуть в крепость не смог,
Было воину тяжело,
Увлажнилось его чело.
А к врагам известье пришло,
Что явилась кыятская рать.
Приготовились воевать.
Хан Казан – кызылбашей глава.
У Коблана – бесстрашие льва,
Он помчался в неравный бой.
Он увидел перед собой
Сорок тысяч сильных коней.
Шумным войском, тучи темней,
Поднимая зеленый стяг.
Устремился в сраженье враг.
У Коблана – отвага льва.
Богатырь засучил рукава,
Он горяч и нетерпелив.
Руки белые обнажив,
Возбужденный, в сечу спешит.
Кто ж ему навстречу спешит?
Кто спешит, чтоб начать борьбу,
Кто летит на коне вороном
С белой лысинкою на лбу?
Из железа кольчуга на нем,
Пред собою держит он щит,
В черной шапке в седле он сидит
Посредине твердыни Кырлы,
Хвост и гриву коня своего
Он связал в тугие узлы.
Это тот, кто не знает стыда,
Кто жестокостью землю потряс,
Тот, кто может в день сорок раз
Совершить набег на стада.
Кызылбашский силач и бахвал,
Он казахов не раз убивал;
Это тот, кто опасен врагу,
Это тот, чьи веки в снегу,
Чьи ресницы покрыты льдом,
Кто, ведя кызылбашскую рать,
Раз в двенадцать дней может спать,
Раз в тринадцать дней может есть,
С вороного ни разу не слезть;
Тот, кто сохнет от бед и тревог,
Коль врага не пошлет ему бог,
У кого парча на древке,
Чтобы мягко было руке
Поражать смертоносным копьем,
Кто похож на снежный буран,
Если гнев забушует в нем,
Это – сам грозноликий Казан!
Говорит он: «Малыш, погоди,
Не беги, я расправлюсь с тобой!»
Кто же ныне стоит позади,
Если сам вступает он в бой?
Это ханский сын Караул,
Это бекский сын Бегаул,
Это тридцать ханских вельмож,
Именуют их: «Есаул».
Холостая они молодежь,
Неизвестен им честный труд,
Дармоеды, они берут
Десять воинов с каждой семьи,
Собирая в дружины свои.
Гонят пешими бедных людей,
Под ударами жгучих плетей
Льется кровь у ворот крепостных!
Вы теперь посмотрите на них:
Сорок тысяч, со всех концов,
Кызылбашей в битву летят.
За отрядом скачет отряд,
В каждом – десять сильных бойцов.
Тут в Коблана вперяет взгляд
Казан-хан, глава храбрецов.
Не сгибается Кобланды,
У батыра глаза тверды!
И тогда кызылбашей глава
Произносит такие слова:
«С Ала-Тау пришел ты, киргиз,
Почему же смотришь ты вниз?
Почему же твой конь изможден,
Будто прибыл из дальних сторон?
Почему его грива в пыли,
Будто прибыл из дикой земли?
Почему ты сам утомлен,
Алой кровью глаза налились,
Будто кто-то нарушил твой сон?
Ты куда, молодой киргиз,
Ныне скачешь на чалом коне,
Ты скажи, в какой стороне
Остановишься ты на ночлег?
Неизвестный ты нам человек,
Ты одет в цветную парчу,
Чей ты сын, узнать я хочу?
Говори, я хочу узнать,–
Кто отец твой? Кто твоя мать?
Это я, Казан, говорю,
Отвечай же богатырю,
Да смотри, не криви душой,
Да смотри, не шути со мной,
Бойся встретить мой грозный гнев
Он сожжет тебя, как огонь!
Говорю я, тебя не задев:
У тебя есть кольчуга и конь,
Мне добром отдай их, пока
Не задела тебя рука».
Кобланды в ответ произнес:
«Погоди ты, зловонный пес,
Унизительно для меня
– Черноверцу отдать коня.
Не спеши, а я отдохну,
Мой гривастый не убежит,
Да куда бежать скакуну?
Кызылбаш, одурел ты вконец.
Не успел ты приехать, глупец,
О коне уже речи ведешь.
Если, наглый, тебе невтерпеж, –
Подойди, у всех на виду
Я с тобою счеты сведу.
У тебя – презренный отец,
Так неужто посмел ты, наглец,
О моем отце рассуждать?
У тебя – беспутная мать,
Так тебе ли услышать, злодей.
Имя матери доброй моей?
Ты, чьи речи кощунством звучат,
Потаскухою в блуде зачат!
Ты, увидев мой гневный лик,
В грязном сердце почувствуешь дрожь,
В те ворота, что сам ты воздвиг,
Ты уже никогда не войдешь!
Одеваешься ты, как шах,
Кызылбаш, ты хмелем пропах,
Ежедневно бываешь ты пьян,
Эх, безмозглый, чванливый Казан!
Но теперь ты снимешь парчу,
Но теперь я тебя растопчу.
Воин, к смерти себя приготовь,
Если сможешь – теплую кровь
Будешь пить из шеи своей!
Богатырь, что к добру влеком,
Перед битвой с презренным врагом
От него не желает речей.
Грозный гнев, словно снег с дождем,
Проступил на лице моем.
Посмотри на меня: я – казах,
И покуда я не умру,
Этот мир не будет в слезах.
С кызылбашами насмерть борясь,
Я врагов не оставлю в живых,
А такие, как ты, не раз
Мне коней отдавали своих!
Я рассек бы тебя мечом.–
Завопишь: «Искрошил я тебя!»
Я пронзил бы тебя копьем,–
Закричишь: «Устрашил я тебя!»
Я из лука убил бы тебя,–
Скажешь: «Был я застигнут врасплох».
Я убил бы тебя из ружья,–
Ты обидишься: выстрел мой плох!
На коне ты сидишь, Казан,
Я один, а твоих не счесть.
Вот пришел к тебе мальчуган,
Начинай же битву за честь,
Если сможешь, его ты убей!»
Так вступили противники в бой,
А сначала, как двое друзей,
Разговор вели меж собой.
Но потом шайтан к ним пролез,
Да и кто иной, как не бес?
Длинных копий взвились острия,
Обагрила их крови струя.
На траве, средь рассветной росы.
Скакуны присели, как псы,
А на седлах выступил пот,
Превратиться готовый в лед.
Как на землю плюнет седок –
Станет кровью каждый плевок!
Попытались друг друга рассечь.
Но сломался у каждого меч.
Тут взметнулись сабли у них –
Лезвия ослабли у них
Потекла у них кровь из глаз,
Жизнь, казалось, от них отреклась.
Сжались в теле два смельчака,
Словно два голодных хорька.
Растянулась кожа подпруг,
Развязались кольца кольчуг.
Кобланды защищал свою честь
И удача к нему пришла:
Выбил он врага из седла,
У хвоста его вынудил сесть,
И вонзил в Казана свое
Истребляющее копье.
Покачнулся могучий враг,
И упал с полумесяцем стяг,
А из тела хлынула кровь.
Кобланды, победить спеша,
На врага набросился вновь,
И ушла из тела душа.
Так, ворвашись во вражеский стан,
Уничтожил Казана Коблан.
В полдень хан упал у ворот,
И песком заполнился рот.
Застонала важная знать,
Кызылбаши стали кричать,
Чтобы весь услышал народ.
Подобрав, унесли мертвеца…
Нет вожатого-храбреца,
Кто же в бой теперь поведет?
Кобланды уничтожает вражеское войско
Кызылбашей теснится рать,
Словно сорок тысяч овец.
Ей разгрома не избежать:
Кобланды – настоящий храбрец.
Да и поздно двигаться вспять,
Что ни миг, то земля тесней,
Возвратиться нельзя никак,
Вся вселенная сжалась в кулак
Для бойцов и для их коней.
На одном скопились холме.
И одно у всех на уме:.
Кобланды уничтожить в бою.
Потеряли опору свою –
Наказал Казан-хана творец, –
Положили распрям конец.
Похваляясь своим числом,
Каждый воин взял по стреле,
Кобланды, рожденного львом,
На своей окружили земле.
Увидал Кобланды, что он
Кызылбашами окружен,
Увидал, что он одинок,
И слова из сердца извлек:
«Бог, ты видишь мою беду?
На закат посмотрю, на восток –
Я опоры нигде не найду.
Есть мужи в кыпчакском роду –
Кто приедет на помощь ко мне?
Я помчался на чалом коне,
Чтобы с хищным покончить врагом.
Если я, воюя за честь,
Учиню кызылбашам разгром,
Кто доставит на родину весть
О таком богатырстве моем?
Стань моей опорой, господь,
Дай противников побороть,
Потому что я одинок.
Если, пикой пронзенный стальной,
Упаду, окровавив песок,
Кто доставит в мой дом родной,
Кто покажет моим старикам
Скакуна, что сейчас подо мной,
И броню, что сейчас на мне?
Помоги мне в этой войне!
Если даже стрелы пробьют
Ту кольчугу, что сделал Даут , –
Все равно я врага разобью.
Помоги моему копью,
Помоги ты моей стреле,
Сотворенной в бухарской земле,
Пусть в Булгаре созданный лук
Сеет смерть и гибель вокруг,
Пусть врага сокрушит мое
С драгоценным ложем ружье!
Я клянусь, что не буду жалеть
Силу сердца и силу рук,
Что глаза мои будут остры,
Но и ты, мой булгарский лук,
Но и ты, стрела Бухары,
Поклянитесь мне, что в бою
Вы поддержите силу мою,
Не сломаетесь пополам.
Нанесу – я клятву даю –
Поражение коварным врагам,
Но и ты, ружье, не ленись,
Но и ты, ружье, поклянись,
Что извергнешь огонь из ствола.
Ты, кольчуга, меня берегла,
Защищала меня до сих пор.
Коль стрелять не будут в упор,
То и пули тебя не пробьют.
Сотворил тебя царь Даут.
Не боишься дождливых ночей,
Не боишься ты знойных лучей,
Не боишься ты острых мечей,
Не страшишься вражеских пик.
Золотой у тебя воротник,
Рукава твои–прочная медь.
Обещаю врагов одолеть,
Но и ты меня огради,
Дай мне клятву: к белой груди,
Что родителям дорога,
Не допустишь ты пули врага!»
Это слово сказал Кобланды,
И в предчувствии дальней беды
Тайбурыл заржал, задрожал.
Распрямив богатырский стан,
В наступленье помчался Коблан.
Тайбурыл по камням побежал,
Заскрипели копыта его,
Будто снег под ногами лежал.
Было ржанье сердито его,
Будто смертью земле угрожал.
На Коблана взгляните, на льва:.
Шлем надвинул на брови он,
Жаждал вражеской крови он.
Люди добрые, эти слова
Из моих послушайте уст!
Словно лес, что широк и густ,
Сорок тысяч шумело врагов,
Но считал богатырь Кобланды,
Будто сорок там человек.
Были очи его тверды,
Снег валил с богатырских век,
А ресницы оделись в лед.
Если даже до тела дойдет,
Для него что колючка – стрела!
Кызылбашам, стоявшим толпой,
Показалось, что смерть пришла!
Не имея друзей за собой,
Лишь отвагой да силой богат,
Кобланды, как волк на ягнят,
Вдруг напал на враждебную рать,
Кызылбашей стал истреблять.
Как настигнутый барсом кулан,
Мчался к цели могучий Коблан,
Вражью кровь проливал он рекой.
Окровавленною рукой
Кобланды сжимал все сильней
Алой кровью пропитанный стяг.
Он увидел слева овраг,
Где три тысячи было коней,
Он увидел справа овраг,
Было там шесть тысяч коней,
Пригодились бы кони ему,
Да сказал он так: «Я возьму
Скакунов на обратном пути,
Тайбурыл, ты вперед полети,
На противника надо напасть!»
Он явил врагам свою власть,
Сорок тысяч погнал он один –
Устрашитель полков и дружин.
Вот он мчится, тяжко дыша,
Одинок, от своих вдалеке,
Он устал, и его душа
В этот миг у врага в руке.
Обернется – дороги нет,
Друга нет и подмоги нет!
Но бежит кызылбашская рать,
С седел сваливаясь на скаку,
Но не может противостать
Одинокому смельчаку.
Разве надо на месте стоять,
Если враг обратился вспять?
Если враг дрожит на бегу,
Задают ли вопрос врагу:
Чем рубить – секирой? Мечом?
Кобланды беспощаден в бою,
По его дорогому копью
Кровь струится алым ручьем.
Кызылбашей спесивую рать
Кобланды заставил бежать.
Он рассек ее пополам.
Удивляйтесь его делам!
Шесть горячих дней и ночей
Истреблял он тех силачей,
Что начальникам были верны,
Не бежали с поля войны.
Пополудни седьмого дня
Все противники полегли.
Устрашитель полков и дружин,
Кобланды остался один
Посреди безмолвной земли.
Он стоял, опершись на копье,
А в душе его дума росла:
Он исполнит желанье свое,
Он разрушит город дотла –
Пусть погибнет Кырлы-кала!
Он восславил в молитве своих
Славных праотцев семерых,–
Стал он крепче гранитных скал.
Он из города не выпускал
Ни господ, ни рогатый скот.
Грозно вздыбилась пыль у ворот,
Всё в крови, предместье горит:
То само возмездье горит!
Тех, чье платье из шелка всегда,
У которых челка всегда,–
Знатных жен превратил он во вдов,
А господ превратил он в рабов.
Отобрал он столько добра,
Столько золота, серебра,
Что никак нельзя было счесть.
Растоптал ногами, как шерсть,
Кызылбашскую важную знать.
Мы обман решили изгнать,
Только правда нам дорога:
Он разрушил твердыню врага,
И суровой кары труды
Продолжались семнадцать дней.
За ворота погнал Кобланды
И господ, и скот, и коней,
Он погнал их перед собой…
Не вступили с противником в бой
Вожаки из рода Кыят,
И не рады победе чужой.
На добычу они глядят,
Оказалась добыча большой.
Оказалось, что низкой душой
Обладали те вожаки.
Рассуждали те вожаки,
Восседая в походном шатре,
От сраженья вдали, на горе:
«Кобланды, возвратясь домой,
Скажет родичам, скажет друзьям,
Что врага уничтожил он сам,
Что добычею боевой
Одарил он кыятскую рать,
Ибо мы не могли воевать;
Не годимся, мол, никуда!
А для нас это слово – беда,
Будет нас презирать народ.
Лучше пусть Кобланды умрет,
Грозноокий этот смельчак,
Одинокий этот кыпчак!»
До полночи беседа шла
Меж предателями в шатре.
Порешили исчадья зла
Кобланды убить на заре,
Порешили, да не сбылось
То, что в злобной душе родилось:
Тайный сговор, подлый обман
Разгадал богатырь Караман.
«Только самый презренный джигит
Друга-спутника очернит!» –
Так сказал богатырь Караман,
Он пресек в зародыше зло,
Это слово всех обожгло.
Отдыхали пять дней подряд,
Скот кормили травой густой.
Только день загорелся шестой,
Возвратиться решили назад
Храбрецы из рода Кыят.
Кобланды наградил их с лихвой,
И добычею боевой
Оказался каждый богат.
Был тоской Караман объят:
«Неужели вернусь я назад,
Не дотронувшись до врага?
Эй, судьба, ты ко мне строга!»
Предводитель рода Кыят
Устремил на ровесника взгляд
И сказал: «Мой друг, мой собрат,
Оказался ты барсом в бою,
Я увидел отвагу твою.
А моя судьба слишком зла:
Моему копью не дала
В сердце вражье войти глубоко.
Кобланды, мой ровесник и брат!
Люди добрые говорят,
Что отсюда недалеко
Обитает хан Кобикты.
Спутник мой, помоги мне ты
Скакунов супостата угнать!
Я в сраженье вступлю опять,
А пока добычу войны –
Казан-хановы табуны –
Мы поручим роду Кыят:
Пусть бойцы за конями следят.
Если хан Кобикты, супостат,
На пути возникнет моем, –
Уничтожу его копьем.
Он – могучий батыр, говорят,
Над которым победа – честь!
Ты увидишь, Коблан, что во мне
Есть отвага и сила есть.
Я не выказал их на войне,
Я врага не задел копьем,–
Так пойдем со мною вдвоем!»
Кобланды соглашается с ним:
«Если хочешь пойти – пойдем,
Если надо – врага разгромим!»
Кобланды попадает в плен
Оседлали батыры коней,
Что сверкали зарницы светлей
В снаряженье своем золотом,
Поскакали холмистым путем,
Поскакали, весельем делясь,
Поскакали, не помолясь,
Мудрых предков забыв помянуть.
В час, когда они двинулись в путь,
Погружалось воинство в сон
Под навесом ночной темноты,
– Оказались друзья на заре
Возле города Кобикты.
Увидали траву в серебре,
Берег озера – синей Кубы.
Это было время пастьбы.
Двух ровесников потрясло
Разномастных коней число.
Грянул крик,
Что грома сильней.
Властным криком в единую горсть
Разномастных собрали коней
И погнали перед собой
Приозерной мягкой тропой,
Где, блестя, зеленели кусты.
Среди угнанных этих коней
Был скакун самого Кобикты.
Как пернатые жители гнезд,
Распустил он могучий хвост.
Быстроног он был, быстроок,
– Видно, был он выращен в срок,
Он смотрел на мир свысока!
Пыль почуяв издалека,
Поднял голову, стал зевать,
Гордым ржаньем хозяина звать,
Но, поняв, что пришли чужаки,
Он раздвинул коней косяки,
От врагов побежал он вспять,
Чтобы в город скорее попасть:
Ноги – крылья, сивая масть!
Погнались батыры вдвоем
За крылатым, сивым конем,
Но догнать его не смогли.
И тогда опустил до земли
Гриву, челку свою Тайбурыл.
Он в душе Кобланды обвинил
В том, что всадник,
Помчавшись на рать,
Раньше срока погнал коня:
Должен был Тайбурыл простоять
Сорок дней и еще три дня!
Кобланды убедился теперь,
Что Коріка оказалась права:
Подтвердились ее слова…
Заалел, запылал восток.
Блеск погас рассветной звезды.
В это время на отдых прилег
У подножья горы Кобланды.
В это время – крылат, быстроног
– Сивый с грохотом в город вбежал,
Пыльный прах под конем задрожал.
Слыша топот его копыт,
Кобикты, рассердись, говорит:
«Это враг напал на коней!»
Стал от гнева тучи темней,
Жаждой мести душа полна.
Оседлал Кобикты скакуна
И на сивом во весь опор
Он помчался к подножью гор,
Поскакал Кобикты с булавой,
Сходной с конскою головой.
В час, когда запылал восток,
Скрылась утренняя звезда,
Словно горный бушуя поток,
С криком: «Это мои стада!»,
С криком: «Прочь от моих коней!»
И, сверкая кольчугой своей,
Двух батыров догнал Кобикты,
Караману сказал он слова:
«У народа есть голова,–
Не подумал об этом ты?
У земли повелитель есть,
Над конями властитель есть,
Над народом правитель есть,–
Не подумал об этом ты?
Были на пастбище кони мои,–
Кто ты, ворвавшийся в мой табун?
Были на выгоне кони мои,–
Кто ты, ворвавшийся в мой табун?
Кони паслись у озерной воды,
– Кто ты, ставший началом беды?
Кони паслись на зеленом лугу,
– Кто ты, кого наказать я могу?
Кто ты, ответствуй, кто ты такой,
Кто ты, нарушивший их покой?»
«Если рожден ты богатырем,
Выход всегда и везде найдешь,
Даже злодею заплатишь добром,
Если воистину ты хорош…»
Так подумав, решил Караман
Удальство проявить свое:
В Кобикты метнул он копье.
Но отвагу великий бог
Караману явить не помог.
То копье своей булавой,
Сходной с конскою головой,
Кобикты отбил, словно мяч,
На врага он пустился вскачь,
Он за шею схватил его,
Свирепея, скрутил его,
Караман пищит, как щенок!
Кобикты, могучий седок,
Под колено его кладет.
С кем теперь борьбу поведет?
Он коварство на помощь привлек,
Захватить решил он в силок
Кобланды, погруженного в сон:
Чуть проснется – не одолеть…
Гляньте, в девятислойную сеть
Храбреца поймал Кобикты!
Убедясь, что противник пленен,
Кобикты закричал: «Вставай!»
Не желает нарушить свой сон,
Не встает батыр Кобланды.
Разве мог и помыслить он
Жертвой стать подобной беды?
Недруг снял оружье с него,
Не осталось на нем ничего.
Спит беспечно, а сон глубок,
Белый свет от него далек.
Глупый случай тому виной:
Вольный сокол попал в силок,
В плен попал на земле чужой!
Ноги вытянул Кобланды,
Повернулся на правый бок,
– Видно, воину невдомек,
Что попал он врагу в силок.
Стала рваться прочная сеть,
Сразу пять развязались узлов.
На Коблана страшно смотреть,
Обезумел, заплакать готов.
В гневе дышит он тяжело,
Видно, счастье его отошло!
Двух ровесников-смельчаков
В кандалы заковал Кобикты,
К торокам привязал Кобикты,
Их коней со своими погнал.
Начинался намаз большой.
Тени падали на луга.
Два батыра в стране чужой
Оказались добычей врага.
Въехал в город хан Кобикты.
Въехал в крепость до темноты,
Поскакал вдоль стен и бойниц,
Будто прибыл с охоты домой,
Двух батыров, как двух лисиц,
Раздобытых в чаще лесной.
Привязал к своим торокам:
Отомстил он крепко врагам!
Он сошел с коня у стены.
На лице отеки видны…
У него была дочь Карлыга,
Как душа, ему дорога.
Белолица, вздернутый нос,
Светел взор ее серых глаз…
Он воскликнул, сильноголос:
«Карлыга, ты дома сейчас,
Или нет тебя дома сейчас?
Помни: грозен бога приказ,
Все мы скроемся под землей.
Мой изогнутый, мой кривой,
Будет в битве сломан булат,
И душа, где страсти кипят,
Обретет, наконец, покой.
Двух воителей взял я в плен:
Двух рабов, как замуж пойдешь,
Ты в приданое, дочка, возьмешь.
Сядет синяя муха на бровь –
Не сумеют ее отогнать.
Сухарей ты им приготовь,
Ты в темницу их заключи,
Пусть томятся в душной ночи».
Хоть и женщиною она
В этом городе рождена,
А была Карлыга знатна,
Почитаема в этой стране,
На мухортом скакала коне.
Двух батыров под мышки взяла,
Словно два мешка, понесла,
Приготовила им сухарей,
Двух плененных богатырей
Заперла на прочный замок,
Чтоб никто убежать не мог.
Кобикты собрал ввечеру
Всех людей своих на пиру,
Биршимбаю, сыну, сказал:
«Кобланды я крепко связал,
И кыпчаки теперь не сильны.
Алшагыру, хану страны,
Сообщи, что пора напасть,
Захватить над кыпчаками власть,
Что семи поколений месть
Разразиться должна поскорей.
В дар возьми за счастливую весть
Двух девиц – Каникей, Тиникей,
Двух его красавиц сестер,
Двух калмычек, что хороши.
Поспеши, мой сын, поспеши!»
Он годами, умом хитер,
Биршимбай покидает пир.
Вот он мчится во весь опор:
За счастливую весть Алшагыр
Даст ему двух красавиц сестер!
Пусть он скачет, забыв покой,
Мы о девушке скажем другой,
О другом поведем разговор.
Красавица Карлыга помогает пленникам бежать
Возвратилась домой Карлыга,
И задумчива, и строга,
Стала прошлое вспоминать.
Из казахов была ее мать:
Как добыча, была взята
В детском возрасте сирота,
У родных отнята войной,
Кобикты она стала женой.
Наступил ее смертный час,
Только прежде, чем дух погас,
Карлыге сказала она:
«Если мною ты рождена,
Ты пойти за казаха должна,–
Мой завет в душе сбереги».
Хоть считалась женщиной мать,–
В ней была богатырская стать.
Сохранился в душе Карлыги
Материнский предсмертный завет.
Он сиял, словно внутренний свет…
Карлыге через несколько дней
Захотелось на пленных взглянуть.
Кобланды предстал перед ней,–
И наполнилась трепетом грудь:
Сила предков была в нем жива,
В нем кипело бесстрашие льва.
И, смутясь от его красоты,
Растерялась дочь Кобикты,
Шагу сделать вперед не могла.
Что за сила ее обожгла?
Карлыга возвратилась домой.
Завязался в душе узелок, –
Невозможно распутать самой!
Сладкий гнет ей на сердце лег, –
Разве это вправду не гнет?
Кобланды полюбила она!
Места в доме себе не найдет,
Все томится, вздыхает, грустна,
Только пленника вспомнит черты, –
Зарыдает дочь Кобикты.
… Тихо из дому вышла она.
Ей дорога сегодня трудна.
Вот по улицам узким идет,
Поворот, и еще поворот,
Вот в темнице два друга сидят.
Удивляются богатыри,
Не поймут: «Это свет зари?
Но сейчас не восход, а закат!»
Не поймут: «Это свет луны?
Он взошел не с той стороны!»
Словно день, темница светла:
Карлыга свой свет принесла!
Повела Карлыга разговор:
«Здесь, на воле, зеленый простор,
Здесь трава айтатыр растет,
На лужайках пасется скот,
Все живое встречает весну,
Только вы, батыры, в плену!
Ратоборцы, злодеи ли вы?
Что за думу взлелеяли вы?
Что, батыры, у вас на уме?
Понапрасну ль томитесь в тюрьме?
Вы запомните ль Карлыгу,
Если я вам бежать помогу?
Иль, достигнув родной стороны,
Вы расскажете, хвастуны,
Будто вам самим удалось
Убежать из темницы врага,
И что тут ни при чем Карлыга?
На лугу мое стадо паслось, –
То не вы ли угнали коней?
Караман ответствовал ей:
«Я бессилен, я изнемог,
Отворить не могу я замок.
Посмотри на муки мои,
Развяжи ты руки мои,
Если ты разрешишь – убегу,
Не забуду я Карлыгу!»
Кобланды тогда говорит:
«Ты беги, малодушный джигит,
От меня удались ты прочь!
Птицей счастья оставлен я,
Но еще не раздавлен я!
А тебе, притеснителя дочь.
Говорю я: не убегу,
Я сперва отомщу врагу!
Нет, не стану я беглецом.
Я с твоим рассчитаюсь отцом, –
Месть бушует в моей груди!
Летом – берег озерный Козди,
А гора Караспан – зимой –
Вот приют излюбленный мой!
Шестилетним я сел на коня,
А достиг тринадцати лет, –
Удивил я отвагою свет.
Нет батыров сильнее меня!
Мой булат – это смерть врага,
Меч кыпчака – моя тамга .
Кызылбашам внушил я страх.
Слыша имя мое: «Кобланды!»,
Камни падали горной гряды,
Загорались ущелья в горах.
С детства сила во мне живет,
Я – родного народа оплот.
Не спеши, Карлыга, не спеши,
Ты не знаешь моей души.
Я тебя с непокрытым лицом
Увезу на своем скакуне!
С бедной матерью, с дряхлым отцом
Суждено ли встретиться мне?
Я грущу на чужой стороне…
Знаешь ты, Карлыга, почему
Я попал в неволю-тюрьму?
Твой отец приближался ко мне,–
В этот миг неведомый дух
Отнял зренье мое и слух,
Я забылся в беспечном сне.
Не вознес я молитву своим
Мудрым праотцам семерым,–
И попал я в руки врага.
А иначе, скажи, Карлыга,
Разве пленником стал бы я вдруг?
Будь здоров, Караман, мой друг,
Если ты возвратишься домой,
Передай от меня привет
Говорливой воде ключевой
И красивой траве луговой,
Соловьям, что поют на заре,
Караспан – белоглавой горе,
И еще передай ты привет
Всем друзьям младенческих лет
Всем старухам, всем старикам,
Копьеносцам, метким стрелкам,
Ловчим с беркутом, и борзой,
И плодам, облитым росой!
Ой, велик этот белый свет!
Передай казахам привет,
Пусть не плачут они оттого,
Что со мною нет никого,
Что на мне теперь кандалы.
Ой, озера мои Азулы,
Ой, высокий увал-перевал,
Где когда-то я летовал,
Где когда-то я зимовал,
С табунами я кочевал,
С пастухами я ночевал!
Если мертвым засну я сном,
Кто захочет в народе родном,
Кто пойдет, чтоб меня найти?
Где опора на трудном пути?
Брата старшего нет у меня,
Брата младшего нет у меня!
Я с одной лишь печалью дружу,
До отчизны моей далеко.
Станет легче мне, если скажу,
Что казахов число велико?
Это слово не скажет язык,
Я на помощь звать не привык.
Стрелы в сорок аршин длиной
Да с насечкою золотой,
Драгоценный лук из сосны
Да серебряное копье –
Вот и все богатство мое.
Пленник я кызылбашской страны.
Если этот покину я свет,
Для меня и савана нет,
Чтобы тело мое он прикрыл.
Спутник есть у меня – Тайбурыл.
Кто в чужой кызылбашской стране
Позаботится о коне?
Девяностолетний Токтар,
Мой отец, бессилен и стар,
Аналык, седовласая мать,
Обо мне устала рыдать.
Карлыгаш, родная сестра,
Боль твоя тяжела и остра.
О Кортка, твой батыр в плену,
Вновь увидит ли он жену?»
Речь батыра была тверда.
Карлыга поняла тогда,
Что врагов ненавидит он,
Из темницы не выйдет он!
Умоляла она в слезах.
С Караманом просила вдвоем,
Чтоб из плена бежал казах,
Но стоял Кобланды на своем.
«Я под мышки обоих взяла,
Словно два мешка, понесла,
А сегодня ты стал тяжел,
Сдвинуть с места тебя не могу!»
Караман услыхал Карлыгу
И такое слово повел:
«Он в темнице крепко сидит,
Так как предками позабыт.
Что там женщина,– целая рать
Не могла бы его поднять».
«Караман, – говорит Карлыга,
– Если жизнь тебе дорога,
К табуну скорее иди,
На своем поскачи коне,
Тайбурыла сюда приведи.
Твердо знаю, что делать мне.
Верный конь – душа храбреца,
Воедино стучат их сердца.
Тайбурылу-коню, Караман,
Ты суставы перевяжи
Так, чтоб врезался в мясо аркан.
Конь к мученьям таким не привык,
Он издаст пронзительный крик
И тогда, покинув тюрьму,
Кобланды побежит к нему».
Карлыга поспешила домой,
Караман – к табуну коней.
Он пожертвует жизнью своей,
Чтобы спасся друг боевой,
Что сейчас томится в плену!
Он приблизился к табуну
Разномастных коней Кобикты,
Он своим завладел конем,
С наступлением темноты
Возвратился в город на нем,
Тайбурыла ведя в поводу.
У темницы, во мраке ночном,
Карлыга с Караманом вдвоем
Тайбурыла связали так,
Что в суставы впился аркан.
Вскрикнул конь, оглашая мрак.
Услыхал богатырь Коблан
Друга-спутника стон и призыв
И не выдержал: цепи разбив,
Превратил он темницу в прах.
Став свободным, крикнул в сердцах:
«Если надо, убейте меня–
Моего не троньте коня!»
Карлыга ему говорит:
«Пламя в сердце моем горит,
Не стерплю я такого огня.
Я люблю тебя, богатырь,
И земли теснота и ширь
Стали бременем для меня.
Кобланды, если б вместе с тобой
Я покинула этот свет,
То была бы довольна судьбой,
Материнский исполнив завет…
Воин, выслушай мой совет:
С драгоценным своим копьем
На Бурыле помчись верхом,
К табуну поскачи поскорей,
Угони разномастных коней.
Сивый конь от тебя убежит,
Ты его не преследуй, джигит.
Бог мне помощь подаст с высоты
– Помешаю сесть Кобикты
Я на сивого скакуна:
Хоть я женщиной рождена,
– Крылья хана в руки возьму.
Другу верьте вы своему,
На мои посмотрите дела,
Я оружье ваше спасла,
Сохранила его для вас,
Вы за мною ступайте сейчас».
Двух друзей, как луна светла,
Карлыга в сарай привела,
Где оружье она берегла.
Кобланды поспешила облечь
В дорогую кольчугу она,
Принесла ему верный меч,
Доказала, что в дружбе верна.
Посадила на скакуна.
Поклялась батыру в любви.
Подала ему руки свои.
Кобланды, в надежной броне
Возвышаясь на статном коне,
Попрощался с ней горячо.
Он повесил копье на плечо.
Защищенный булатом своим,
С верным другом, собратом своим
Поскакал знакомым путем.
Там, где тихо шумели кусты,
Увидали табун Кобикты,
И табун угнали вдвоем.
Между двух широких озер,
Что зовутся Куба и Сары,
Сивый конь обозрел простор,
Стали уши его остры,
Распустил он, как птица, хвост,
Поднял челку до самых звезд,
На луну посмотрел, позевал…
Не хозяин ли скачет сюда?
Он хозяина ржаньем позвал,
Двух врагов увидел тогда
И помчался в город, назад.
«Пусть бежит,– друзья говорят,
– Остальных зато сохраним».
И не стали гнаться за ним.
Карлыга присоединяется к двум богатырям
Слышит топот коня Кобикты,
Потемнел он от гнева, как ночь,
Исказились от гнева черты,
Закричал: «Карлыга, моя дочь,
Где, скажи, запропастилась ты?
Оседлай коня поскорей!»
Этих слов Карлыга ждала
И на зов отцовский пришла:
«Прискакал покровитель коней,
Хочет корма, хочет воды.
Спи, отец, не бойся беды,
Мы любого враі а разобьем!»
Усыпив подозрения отца,
Оседлала она бегунца
Золотым узорным седлом.
Было имя коняАкмоншак.
Богатырский надела кушак,
Прицепила к поясу меч,
Порешила в кольчугу облечь
Свой девический тонкий стан,
На макушке косы скрутив,
Их нагайской шапкой прикрыв,
Раздвигая сырой туман,
На коне поскакала чуть свет
Двум соратникам славным вослед.
В путь взяла немного еды,
На уме у нее Кобланды…
Догнала она двух друзей,
Что угнали отца косяки.
Поскакали втроем седоки
Восходящего солнца южней.
Как достигли просторов Сары,
После трудной полдневной жары
Утомился конь Акмоншак,
Вялым, медленным сделался шаг,
И не ест Акмоншак, и не пьет,
И бежать не хочет вперед.
Среди угнанных косяков,
Оказалось, был его брат.
Он скакал, тревогой объят.
Поднял челку до облаков,
Озираясь, начал зевать,
Громким ржаньем хозяина звать,
Но внезапно узнал чужаков
И в смятенье бросился вспять:
Оказался верным конем.
Седоки поскакали втроем,
А коня не сумели догнать.
«Что-то будет теперь?» – говоря,
Карлыга вздохнула в тоске.
Два сказали богатыря:
«Видно, скрылся конь вдалеке.
Видно, быстрого не вернуть,
Без него мы продолжим путь».
Вот в каком-то месте глухом
Поднялись на песчаный холм.
Пусть глядят с его высоты, –
Мы расскажем о Кобикты.
Был на нем сотворен для боев
Белый панцирь в девять слоев.
Не пробить эту сталь нипочем
Ни ружьем, ни копьем, ни мечом!
«Кобланды,– говорит Карлыга,
– Только так одолеешь врага!
Там, где сталью одет живот,
В белом панцире недостает
Четырех застежек-крючков,
Чтоб его обдувал ветерок.
Если ты – вожак смельчаков,
Если ты – настоящий стрелок,
Целься недругу прямо в живот.
Если ты не убьешь Кобикты,–
Вас двоих Кобикты убьет!»
Караман при этих словах
Ощутил в душе своей страх.
Кобланды отправил вперед
Карамана и Карлыгу,
Он один остался в кругу
Тростников, и холмов, и болот:
Кобланды неприятеля ждет…
В это время, как ветер, крылат,
Быстрый конь, Акмоншака брат,
Городских достигнул ворот.
Словно гром, копыта гремят,
Кобикты ото сна встает,
Карлыгу в тревоге зовет,
Узнает: убежала дочь!
Потемнел Кобикты, как ночь,
Ярым гневом душа зажжена.
Оседлал своего скакуна,
Что казался ветру сродни,
Корму взял на сутки одни,
А в руке у него – булава,
Словно конская голова!
Он сказал, на коня вскочив:
«Я не знаю, останусь ли жив,
Упаду ли, траву примяв».
Как велит обычай-устав,
Попрощался с народом он,
Ранним утром, с восходом он
Поскакал, бурана быстрей,
За врагом, угнавшим коней.
Кобикты в народе своем
Был великим богатырем,
Он врага уничтожить хотел.
Алой краской пылал восток.
Словно горный бурливый поток,
Белый панцирь его блестел.
Кобланды, как перст одинок,
Издалека его разглядел.
Ярость вспыхнула в нем тогда,
Закричал он: «Иди сюда,
Из моих не вырвешься рук!»
Взял он в руки могучий лук.
Он сказал: «Неужели погас
Яркий свет моих зорких глаз?
Или слабой стала рука?
Или гибель моя близка?
Или праотцы, что везде
И повсюду были со мной,
Не хотят мне помочь в беде,
А хотят пройти стороной?
Или стрелы не метки мои?
О святые предки мои,
Дайте силу мне ваших рук,
Ибо смерти врага я обрек!
Где товарищ мой? Где мой друг?
Я в несчастье своем одинок!»
Так взывал к своим предкам Коблан.
Протянул он руку в колчан,
Где от каждой стрелы стальной
Пламя в юрту величиной,
Вспыхнув, мир превратит в золу!
Вынул острую он стрелу
И нацелился прямо в живот,
В место, названное Карлыгой.
С тетивы взлетела тугой,
Зазвенела звонко стрела
Удивительной остроты,
На две части она рассекла
Мощнотелого Кобикты.
Две ноги торчат на седле
И никак не могут упасть,
Со стрелою вместе к земле
Отлетела верхняя часть.
Кобланды благодарен судьбе:
Вняли предки жаркой мольбе,
Поразить храбреца помогли!
Но, валяясь в крови и пыли,
Отвергая гибели власть,
Кызылбаша верхняя часть
Тянет руки свои к булаве,–
Тщетно: сила сгорела дотла.
Кобланды подошел к голове,–
Это смерть к Кобикты подошла!
«Есть пословица: «Дочь – это враг»,
Мудрость древнюю признаю»,
– Говорит повергнутый в прах
Кобикты, побежденный в бою,
Хочет бороду вырвать свою,
Закричал бы – да кто бы помог?
Убежал бы – да стал он безног…
От ужасных мук, наконец,
Кобланды избавил его:
Он мечом обезглавил его.
Так погиб кызылбашский храбрец.
Так отца погубила дочь,
Потому что была молода,
Так врага полюбила дочь,
От родных отреклась навсегда,
Отчий дом повергла в беду.
Кобланды поскакал вперед,
Вражий конь у него в поводу.
Карлыга победителя ждет.
Видно, счастлива дочь Кобикты,
Нет иной у нее мечты –
Только б с ним не расстаться впредь,
Жить вдвоем, вдвоем умереть.
На пути – овраги, хребты,
И холмы, и расселины скал,
В горной зелени – гул родника…
Возле зарослей тростника
Их батыр Караман поджидал.
Он воскликнул: «Закон таков:
Побеждает в беседе – мудрец,
Побеждает в сраженье – храбрец.
Ты, Коблан, мне – как брат родной.
Мы – ровесники-богатыри.
Поделись добычей со мной,
Подари мне ее, подари!»
Кобланды говорит в ответ:
«Мы сравнялись числом наших лет,
Для меня ты – сладостный плод,
Для меня ты – сахар и мед.
Нет числа коням Кобикты,
Сколько ты захочешь, возьмешь,
Нам не нужен, брат мой, дележ».
Караман говорит опять:
«Не пришлось мне с врагом воевать,
Но я знаю, свято блюдешь
Богатырский обычай ты,
И военной добычей ты
Наградишь меня, славой богат.
Но с конями вместе, мой брат,
Ты вручи мне дочь Кобикты».
Юный всадник проговорил:
«Подо мною – конь Тайбурыл,
Он Корткой взращен, быстроног,
Как душа, мне Кортка дорога.
Если б мне Тайбурыл не помог,
Одолеть я не мог бы врага.
Дожил я до тринадцати лет,
И за эти годы мой род
Много вынес обид и бед,
Претерпел немало невзгод
От свирепого Кобикты.
Ныне легче вздохнуть я могу.
Посмотри ты на Карлыгу:
Где страна ее, дом и родня?
Все покинула ради меня!
Я ценю, как друга, ее,
Велика заслуга ее:
Не была бы хитра Карлыга,
Одолеть я не мог бы врага.
Говорю тебе волю свою:
Верю в силу ее ума.
Если хочет она сама –
Карлыгу тебе отдаю».
Караман ее за руку взял,
Потянул к себе и сказал:
«Если сверстник дает, я беру,
Это дело будет к добру,
Нашу дружбу мы укрепим».
Постояли под солнцем дневным,
Посоветовались втроем,
Поскакали прежним путем,
Пред собою погнав коней.
Миновало несколько дней
– Увидали кыятскую рать,
У Казана угнанный скот.
Хочет войско перекочевать,
Только двух ровесников ждет.
Заалел, запылал небосвод,
– Тайбурыл стоит, не идет,
Будто что-то почуял, ослаб.
Кобланды заплакал, как раб:
Припадает, лишенный сил,
На передние ноги Бурыл,
И стоит, не движется рать,
Ибо стал Тайбурыл хромать.
Вечер лег на просторы земли.
Кое-как до Аксая дошли,
Порешили заночевать,
Чтобы в полночь откочевать.
Вот разбили шатры на лугу.
Караман забрал Карлыгу,
Будто он, достоин похвал,
Всю добычу завоевал!
А спесивых кыятцев толпа,
Что была жадна и глупа,
Постелив ковер среди трав,
На руках Карамана подняв,
Посадила его на ковер,
Повела о войне разговор.
А Коблана, рожденного львом,
На ковер никто не сажал,
У Коблана, рожденного львом,
Скакуна никто не держал:
Наглецы из рода Кыят
На него теперь не глядят.
Вспыхнул свет полночной звезды,
Но кыятцы без Кобланды
Порешили откочевать.
Кобланды, устрашитель дружин,
На стоянке остался один,
Рядом – только скакун хромой.
Поскакали кыятцы домой,
Увезти добычу спеша.
У Коблана пылает душа,
Нет ровесника-друга в пути,
Он обидой пронзен до кости,
Он заплакал, тоской обуян:
Одиночество тяжело!
Позабыл о нем Караман,
Увидав кыятцев число.
Кобланды со своей тоской
Позабыт на дороге глухой!
Кобланды узнает о несчастье родного аула
Говорит одинокий ездок:
«Разве жребий мой не жесток?
Кто хорош, тот идет вперед,
Тот, кто плох,– никуда не идет.
Из того, что добыл на войне,
Ничего не досталось мне:
Всем владеет кыятский род.
Я воистину сумасброд,
Я родился глупцом: отчего
Я один поскакал в поход,
Из кыпчаков не взяв никого?
Десять спутников мне бы взять
Или, в крайнем случае, пять,
– Я таков, что, почуяв гнев,
Уничтожил бы целую рать!
Затоскую, вернувшись домой:
Где простор немеренный мой?
На просторе грущу, одинок:
Дом родной, от меня ты далек!
Неужели до последнего дня
В одиночестве мне брести?
Брата старшего нет у меня,
Чтоб опорою был мне в пути.
Брата младшего нет у меня,
Чтоб его за собой повести.
Мне бы пользы не принесло,
Если б даже кричать я хотел,
Что казахов огромно число:
Одиночество – вот мой удел!
Если я в скитаньях умру,
Если кончатся муки мои,
К моему богатству-добру
Враг протянет руки свои.
Доведется ли мне повидать
Престарелых отца и мать?
О господь, я тебе говорю:
Ты сегодня яви мне зарю,
Не забудь своего раба,
Пусть решится моя судьба.
Отвратился ты от меня?
Так скорей свою волю твори,
Ты не дай мне дожить до зари,
До начала нового дня!»
Это слово сказав, Кобланды
При сиянье полночной звезды
Своего стреножил коня.
Богатырь головою поник,
На душе у него тяжело.
Он постелью сделал потник,
Он подушкой сделал седло,
Он упал на ложе ничком,
Он рыдал в безмолвье ночном,
– Кто услышйт богатыря?
Он заснул, а глаза – в слезах.
Вот и утренняя заря
Показалась на небесах,
Трепеща на росистой земле.
Появился на сером осле
Светлый старец, полный ума.
Над челом белеет чалма,
Он владеет волшебным жезлом.
Это тот, кто воюет со злом,
Это предков священный дух!
Услыхала рассветная тишь:
«Кобланды, ты спишь иль не спишь?
О тебе не стихает слух,
О тебе тоскует народ.
Неудачен был твой поход,
Ни к чему победы твои.
Я ступал вослед за тобой,
Отвращая беды твои,
Полы шубы моей золотой
Истрепались на трудных тропах.
Горьким дымом твой путь пропах!
Мне вчера, в полуденный жар,
Повстречался дряхлый Токтар.
Твой отец в лохмотья одет,
В шубу рваную до колен.
Кызылбашский познал он плен,
Нищим стал на старости лет.
Он подошвы истер, Токтар,
Он теперь – бездомный овчар.
Аналык, твоя старая мать,
Стала шерсть для хозяев трепать,
Для хозяев готовить творог.
Кто старуху на рабство обрек?
До земли согнул ее гнет,
Аналык ягняток пасет.
А сестра твоя Карлыгаш,
В той стране, где царит кызылбаш,
Ныне чай кипятит для господ,
Сразу пять наполняет чаш,
Полотенце держит в руке,
Повязала передником стан…
Я скажу тебе о Кортке:
Алшагыр, над калмыками хан,
Хочет взять ее в жены себе.
Победил он в неравной борьбе,
И твердыню, чьи башни остры,
Он воздвиг у подножья горы.
Он разрушил твой отчий кров,
Твой аул захватил Алшагыр.
Посмотри на себя: ты здоров,
Познаешь ты в странствиях мир,
А кыпчаков ты отдал врагам.
Разве счастлив будешь ты сам,
Если мучится твой народ,
Если горе отчизну гнетет?
Чтоб ярмо она сбросила с плеч,
Покажи свою силу врагу,
Ты не думай, что я тебе лгу:
Ты услышал праотцев речь!»
Тут проснулся батыр, потрясен,
Отлетел от глаз его сон.
Увидал он, как в небе горит
Яркий блеск рассветной звезды,
Увидал – и заплакал навзрыд.
Разве мог не рыдать Кобланды,
Если вспомнил он о Кортке,
Что в неволе томится, в тоске,
О народе вспомнил своем,
Что страдает под вражьим ярмом!
Стал Бурыл поэтому хром:
Он почуял душой скакуна,
Что в неволе родная страна,
Но прошел его тяжкий недуг,
Ибо предков священный дух
Подал весть о родной стране.
Сердце жарко забилось в коне,
Стал резвиться, словно кулан.
Карлыга, как заснул Коблан,
Развязала его скакуна: .
Хоть и женского рода она,
– Оказалась тогда молодцом!
С Акмоншаком, своим бегунцом,
Тайбурыла стала пасти
Средь полыни и ковыля.
Плачет, стонет родная земля.
Как людей из неволи спасти?
Стал с трудом Кобланды брести,
Тяжек воину каждый шаг.
Увидал наконец Карлыгу,
Он сказал ей, в слезах, на лугу:
«Завладел моей родиной враг,
Мой народ он к земле пригнул,
Превратил он в прах мой аул.
Алшагыр, родовитый калмык,,
У подножья горы золотой
Ныне крепость из камня воздвиг.
Древних праотцев дух святой
С этой вестью явился вдруг.
Полагаю: обмана здесь нет!
Не-поможет мне в бедствии друг:
Посмотри, Карамана здесь нет!
Хоть женой родилась ты на свет,
– Мы сравнялись числом наших лет.
Раздели же печаль мою –
Половину тебе отдаю.
Будь здорова, счастлива будь,
Я без друга пускаюсь в путь,
К своему народу иду,
Что в калмыцком плену изнемог.
Если в битве поможет мне бог,
Я один развею беду».
Карлыга тогда говорит:
«Разве мужественный джигит
Растеряется в трудный час?
Разве может враг, ополчась,
Навсегда отобрать страну,
Чтобы люди томились в плену?
Я покинула дом родной,
Кобланды, с надеждой одной,
Что я стану твоей женой,
Но удел мне выпал иной,
И тоске моей нет конца.
Для тебя погубила отца, –
Так жалеть ли мне душу свою?
Если мучится твой народ,
Если горе в твоем краю,
Ты не медли, скачи вперед.
Карамана достигну к утру:
Коль захочет идти в поход,
Всех кыятцев сама соберу.
Если я получу отказ,
То сама в полуденный час
Я приеду завтра к тебе».
Услыхав эту мудрую речь,
Приготовился воин к борьбе.
Прицепил он к поясу меч,
Облачился в твердый булат.
Тайбурыла, который был
Словно ясный сокол крылат,
Он погнал к горе Караспан,
Раздвигая рассветный туман.
Не терпевшего зной и жару,
Ударял он коня по бедру,
Обгонявшего вихрь на лету,
Бил он плеткою по животу
Так, что падала с пеною кровь.
Тайбурыл, как птица, крылат.
Только лег на землю закат,
Кобланды оказался вновь
На своей кыпчакской земле.
Пред батыром – родной аул.
Милый запах Бурыл вдохнул
И внезапно упал ничком.
Быстро спешился всадник лихой
И пощупал землю рукой.
Жаль, что родом Бурыл из коней.
Но животным его не считай:
Этот конь человека умней!
Там, где был золотой сарай,
Там, где юного стригунка
Дважды в день кормила Кортка,
Словно мать, добра и кротка, –
Там упал Тайбурыл ничком!
Там, где были деревья кругом,
Там, где речки слышался гул
В неприступных расселинах скал,
Где стоял когда-то аул,
Где скакун под батыром упал,
Где журчал под чинаром родник,
Окруженный пахучей травой,
Положив под собою потник
И примяв седло головой,
Богатырь на отдых прилег,
Но спокойно лежать не мог
На земле, где зимой зимовал,
На земле, где он в зной летовал, –
Он рыдал, как перст одинок,
По людскому жилью тосковал,
О народе своем горевал.
Ранним утром вспыхнул восток, –
Он взглянул на увал-перевал,
Где когда-то он кочевал,
С пастухами он ночевал.
В эту даль, что стала светлей,
Он вперяет свой влажный взор.
Есть становье, но нет людей,
Есть болото, но нет озер.
Кобланды приезжает на родину
Запылал, заалел небосвод,
Поскакал богатырь вперед.
Он коню говорит на скаку:
«Из неволи мы вырвем Кортку,
Мой собрат, полети, как орел!»
Вот и озеро Айнакол
И стоянка аула Кортки.
Нет людей: лишь одни тростники…
Хоть родился богатырем,
Хоть крепился в горе своем, –
Кобланды удержаться не мог,
Он заплакал, исполнен тоски…
О, не здесь ли знакомый порог?
Что осталось от юрты Кортки?
Лишь очаг, в котором зола
В необычном избытке была.
Ту золу разгреб Кобланды
И нашел запасы еды.
В час, когда собирался к себе
Увезти на синей арбе
Дочь Коктима свирепый враг,
Кобланды молодая жена.
Светлой умницей рождена,
Положила пищу в очаг:
Ничего другого она
Не успела оставить в тот день,
Говоря: «Пусть найдет, пусть поест,
Как достигнет родимых мест».
Кобланды, как перст одинок,
Отломил от хлеба кусок,
Остальное в коржун положил,
И вперед поскакал Тайбурыл.
Камни он превращал в песок,
Не касались копыта земли.
Широко он раскрыл свою пасть,
И боялись птицы пропасть,
Заблудиться в его пыли.
Вот и тени ночные легли,
И скакун, в безмолвье ночном,
Вдруг упал на траву ничком.
Кобланды с Тайбурыла сошел,
Стал ощупывать землю, нашел
Под конем, в аршин вышиной,
Золотой удивительный кол:
Это мужу подан был знак
Молодой, несчастной женой,
Что по этой дороге враг
Дочь Коктима в рабство увел.
Яркий, золотом блещущий кол
Кобланды упрятал в коржун,
И помчался дальше скакун.
Богатырь Кобланды на заре
Прискакал к золотой горе,
У которой крепость воздвиг
Алшагыр, родовитый калмык.
Говорит Кобланды: «Помогу
Всем, кто в плен попали к врагу,
Я спасу свой бедный народ!»
Дважды крепость объехал
Коблан, И нигде не нашел ворот.
Загорелся небесный свод,
А батыр никак не найдет
Ни ворот, чтоб исполнилась месть,
Ни щелей, чтобы в город пролезть.
Вдруг услышал он скорбную весть,
Вдруг почуял он в сердце удар:
Это плакал старый Токтар.
Но о ком он в кручине рыдал?
О единственном сыне рыдал,
Чьи затеряны в мире следы.
Стал прислушиваться Кобланды:
«Средь верблюдов, что вместе растут,
Есть один несравненный верблюд.
Несравненный мой Кобланды,
Где же ты, верблюжонок мой?
Средь коней, разномастных коней,
Есть крылатый, что прочих сильней.
Ты крылатым был, Кобланды,
Где же ты, жеребенок мой?
Реют соколы, вместе парят,
Лишь один – отвагой богат.
Ты отважным был, Кобланды,
Где же ты, соколенок мой?
Средь барашков, что топчут луга,
Есть один, чьи как месяц рога.
Мой единственный сын Кобланды,
Где ты ныне, ягненок мой?
Спят быки, свой норов смирив,
Лишь один – могуч и строптив.
Неспокойный, серый бычок,
Где ты ныне, теленок мой?
Сколько горя я перенес,
Сколько пролил я жарких слез,
Но от них облегчения нет.
Я в лохмотья ныне одет,
Шубу, данную мне врагом,
Не могу дотянуть до колен.
Лучше пасть под грозным мечом,
Чем попасть бессильному в плен!
Проклинаю тебя, Алшагыр,
Показал ты нам свою власть,
Но я знаю: проходит напасть,
Переменчив обманчивый мир.
Погоди, кызылбаш, погоди,
День грядущий еще впереди!
Если жив мой единственный сын,
Он приедет, крылатый, к тебе,
Он приедет с расплатой к тебе!
Кобланды, очей моих свет!
Девяносто сравнялось мне лет.
Посмотри, твой старый отец
Стал рабом и пасет овец.
О, придет ли неволе конец?
Ты один у меня, ты один,
Ты придешь ли, возлюбленный сын,
Чтоб Токтару свободу вернуть,
Чтобы волю народу вернуть?»
С горьким стоном замолк старик
– Поднялась ото сна Аналык,
Седовласая, слабая мать,
Поднялась, начала причитать:
«Ты не плачь, мой Токтар, мой супруг,
Разве горе от плача уйдет?
Помолчи, пришел мой черед.
О, как было просторно вокруг
В дни, когда Кобланды был со мной!
О Токтар, мой супруг, мой родной,
Как мне были в ту пору легки
Золотые мои башмаки!
Жизнь казалась мне вечной весной,
Семерицею райских садов…
Снилось мне: дует ветер ночной,
Я услышала шум его крыл,–
То шумит, то летит Тайбурыл!
Подними свои веки, Токтар:
Этот ветер – из Мекки, Токтар!
Наш единственный скачет вдали,
Он прислал нам отрадную весть:
Не четыре ли тучи пришли?
Подарил их мальчику тесть.
Говорил он, умом богат:
«В летний день с востока придут,
В зиму с севера налетят,
А когда враги нападут,
О врагах они возвестят».
Кобланды, опора земли,
Возвратись, очей моих свет! Посмотри,
Твои тучи пришли,
А тебя еще нет, еще нет!
В дни, когда мой сын был со мной,
Из парчи я носила бешмет,
Щеголяла я расписной
Тюбетейкою с серебром,
Круглой шапочкой золотой
С колыхающимся пером.
В дни, когда Кобланды был при мне,
На разубранном пышно коне
Разъезжала я в наших горах,
Я блистала на щумных пирах,
Наряженная в шелк и атлас,
Но уехал единственный мой,
И беда надо мною стряслась.
Ох ты, Яик, мутен и дик,
Ох, из глаз моих катится кровь!
У меня – посмотри, мой старик, –
Стала дергаться правая бровь.
Мой Токтар, чья душа чиста,
У меня задрожали уста,
Значит, скоро буду опять
Наше дитятко целовать.
Видишь, плечи мои затряслись,
Значит, скоро к горе Караспан
Откочует наш караван
И опять я надену атлас.
Видишь, ноги мои затряслись,
Это значит, что в добрый час
Откочует кыпчакский род,
Чтобы жить на родной стороне,
И тогда я поеду вперед
На разубранном пышно коне.
Посмотри, посмотри, мой старик,
Вновь забили, словно родник,
Затвердевшие груди мои.
Что вы скажете, люди мои?
Это снова сосет молоко
Сын, уехавший далеко!
Кобланды, очей моих свет,
Обрати на страдалицу взор!
Шестьдесят сравнялось мне лет,
И какой для меня позор,
Мой ягненочек, мой мальчуган,
– Хану скручивать крепкий аркан,
Для господ готовить творог,
Для господ расчесывать шерсть…
От позора мой дух изнемог,
А твоя попирается честь!
Алшагыр нас держит в плену
За высокой стеной крепостной,
Он твою молодую жену
Хочет сделать своей женой.
Долго ль будут нас мучить враги?
Помоги же Кортке, помоги,
На калмыков нагрянь войной!
Чта ты попусту бродишь вдали?
Надо меч возмездья поднять!
Слышишь голос родной земли?
Слышишь, сын мой, как плачет мать?
Нестерпим ненавистный гнет.
Пусть мой плач до тебя дойдет!»
Говорит родная сестра:
«Дорогая, не плачь, погоди,
То, что сбудется,– впереди.
Приближается наша пора.
Снилось мне одно из чудес.
Та секира, чья сталь остра,
На граните сделав надрез,
Неожиданно стала тупой.
Поднесла я к точилу ее,
Возвратила ей силу её,
И теперь она примет бой:
Это – весть, что подали мне
Наши праотцы в вещем сне.
Чует слух, что копыта гремят,
Чует сердце, что милый брат
Приближается на коне!»
Говорит в смятенье Кортка:
«Как судьба ко мне жестока!
Лунный свет над горой Караспан,
Сокол мой устремился в полет.
Далеко, далеко мой султан,
До него мой плач не дойдет,
Не услышит мой сокол жену,
Не узнает, что плачет в плену.
Ручейками богата гора.
Где привольна архаров игра.
Как могуч богатырский твой стан,
Мой супруг, мой батыр, мой султан!
Кто мы? Бабы, чей длинен подол:
Нас такими господь произвел.
Ой, высокий увал-перевал,
Детство здесь пролетело мое!
Разве белое тело мое,
То, которое ты целовал,
Ты отдашь без боя врагу,
Чтоб зачахла я в юрте чужой?
Разве стать я женою могу
Черноверцу с ничтожной душой?
У родительницы коней
Жеребенок погиб, сосунок.
Так насильем будет над ней,
Чтоб трехлетний скакун-стригунок
Был допущен к ее соскам.
У родительницы верблюжат
Верблюжонку пришел конец.
Так насилье над ней учинят,
Если будет зрелый самец
Вдруг допущен к ее соскам.
Совершит насилье и тот,
Кто для ворона место найдет
Там, где сокол на жерди сидит.
Видит бог мой позор и стыд,
Неужели я стану женой
Чужаку, что владеет мной?
Где ты, гордый скакун Тайбурыл?
Как ребенок, ты дорог мне был,
Но забыл ты о долге коня,
Далеко ты ушел от меня.
Я тебя с твоих первых дней,
Как родное дитя, берегла.
Чтоб не падал ты средь камней,
Я тебе, Тайбурыл, помогла:
Золотые подковы дала.
Помнишь первые сорок дней?
В тех местах, где трава зеленей,
Отыскав молодых кобылиц,
Молоком озорных молодиц
Я поила тебя, Тайбурыл.
Как прошло девяносто дней,
Чтоб сильнейшим ты был из коней,
Чтобы сапом не занемог,
Чтоб не падал в пыли дорог,
Быстроногий конь боевой,
Я лекарственною травой
Укрепляла тебя, Тайбурыл.
Говорили люди кругом,
Что выхаживает Кортка
Несравненного сосунка.
Так, отменным вскормлен молоком.
Ты трехлетним стал стригунком.
Как меня ты отблагодарил?
Обо мне позаботился ты?
Пятилетним ты стал, Тайбурыл.
Увидав, разохотился ты,–
Я тревогу твою поняла,
Подвела к тебе пять кобылиц.
Я хвалила тебя без границ,
И была справедлива хвала.
Я тебя на аркане вела –
На шелку в пять аршин длиной,
Чтобы крепкою шея была.
Жеребеночек озорной,
Я отваге учила тебя,
Был строптив – приручила тебя.
Я ласкала тебя, как мать,
И повсюду прославился ты.
Что ж ты вести не хочешь подать?
Далеко ли отправился ты?
Чтобы радовалась Кортка,
Ты хотя бы издалека
Показался на краткий миг,
Чтобы мой батыр, мой султан
Перед взором моим возник.
Я мечту в душе берегу:
Мой султан, могуч, светлолик,
С грозной местью придет к врагу,
И за все притеснитель-калмык
От него получит сполна,–
Только этой мечтою сильна
Кобланды молодая жена!»
Встреча Кобланды и Кортки
Скорбный голос Кортки молодой
Небожители разнесли
Над просторами бедной земли.
Тайбурыл на поляне лесной
Услыхал печальный призыв:
Так зовет дитя свое мать!
Под собою землю изрыв,
Стал он громко, протяжно ржать.
Это ржанье, полное слез,
До Кортки ветерок донес.
Отошла от сердца тоска.
«Мой султан пришел, мой родной!»
Так сказав, поднялась Кортка
И с высокой стены крепостной
Увидала издалека:
Кобланды стоит за стеной,
Львиный взор батыра тосклив.
Он стоит на поляне лесной,
Не зажарив, не опалив,
Ест убитую им дрофу, –
Кости падают на траву.
Красота Кортки расцвела,
У Кортки – соколиная стать.
К Алшагыру она пошла,
Чтоб такое слово сказать:
«Захватил ты нашу страну,
Ты кыпчаков держишь в плену,
Но страшись: казнят небеса
И тебе подобного пса!
Ты узнал, что ушел мой супруг,
И напал на детей и старух,
Ты ворвался к нам, как буран,
Беззащитных и слабых губя.
Если б дома был мой султан,
Не смотрела бы я на тебя!
Ты меня в свой город увел,
Как в тюрьме, ты запер меня,
И терплю я твой произвол,
Я не вижу сияния дня.
Хоть бы раз ты позволил Кортке
Погулять за стеной крепостной,
Хоть бы раз постоять на лужке,
Подышать прохладой лесной!
Я возьму полосатый мешок,
Я вкруг стана аркан повяжу,
Я пойду на зеленый лужок,
За стеной похожу, поброжу,
Может быть, соберу кизяк».
Алшагыр был отважен, умен,
Это был настоящий смельчак!
Красотою Кортки восхищен,
Отказать ей в просьбе не мог,
Ибо в сердце надежду берег,
Что Кортка ему станет женой.
Говорит: «Я к тебе не строг,
Выходи на короткий срок,
Подыши прохладой лесной».
Дочь Коктима взяла мешок,
Повязала вкруг стана аркан.
Опасался калмыцкий хан,
Что Кортка, чуть станет темней,
Убежит по лесным тропам,
И велел он следить за ней
Двум служанкам и двум рабам.
Вышла пленница из ворот.
Так спешит, так бежит вперед,
Что охрана ее отстает.
Тут Кортка мешок достает
И под платье кладет, на живот,
Но в четыре раза свернув.
Вот и лес перед нею встает,
Где тропинка умчалась во мглу,
Где к березовому стволу
Был привязан скакун Тайбурыл.
Он траву под собою изрыл,
Он не может на месте стоять:
Показалась Кортка вдалеке!
Как дитя, что нашло свою мать,
Он понесся навстречу Кортке,
Он понесся, поводья порвав.
Кобланды побежал за конем,
Опасаясь: в безлюдье лесном
Пропадет он, того и гляди!
Увидав скакуна, госпожа
Десять пуговок на груди
Расстегнула, от счастья дрожа.
Тайбурыл подбежал к Кортке
И в стремительном, жарком рывке
Ей уткнулся в грудь головой,
И упал скакун боевой.
Подбежал в это время Коблан
И увидел желанной жены
Наклоненный, упругий стан.
Пред Корткой, средь лесной тишины,
Он предстал, могуч и красив.
По обычаю, руки скрестив,
Перед мужем склонилась жена,
Говорит ему, счастья полна:
«Ты пришел, мой любимый, ко мне:
Конь – сначала, всадник – потом.
Ты со стягом сидел на коне,
Ты пошел справедливым путем.
Если ты от людей уходил,
То сгибала их злая беда,
Если к людям ты приходил,
То сияла им счастья звезда.
Ты с удачей ли прибыл сюда,
Сокол мой, народа вожак?
Стерегла я вражий очаг,
Я вступила к недругу в дом,
На коне его мчалась гнедом,
Я свою проклинала судьбу,
Я врагу запрягала арбу,
Мой Коблан, мой султан, мой родной,
Как поступишь ты с грешной женой?
Да погибнет злой клеветник!
На чужбине был мой супруг,
А меня приневолил калмык,
Не нашла я опоры вокруг,
Подчинилась ему, как слуга:
Я дитя понесла от врага.
Мой Коблан, мой султан, мой родной,
Как поступишь ты с грешной женой?»
Говорит в ответ Кобланды:
«Где былые мои времена?
Стригунок не избегнет беды,
Отделившись от табуна.
Одного принесла ты, жена?
Пусть дитя твое долго живет.
Хоть бы тысячу ты принесла,–
На тебя не коплю я зла.
Труден был для меня поход:
Я не только разлуку познал
– Одиночества муку познал!
Пусть ребеночек твой растет,
В битвах – будущий мой оплот!»
И опять убедилась Кортка,
Что душа Кобланды высока,
Что ему неизвестен порок:
Ничего не сказал ей в упрек!
И тогда она достает
Из-под платья толстый мешок,
Увеличивавший живот,
Белозубый открыла рот,
Загорелся в глазах смешок:
«Ну тебя, полосатый мешок!»
Рассмеялся могучий Коблан,
Распознал он сразу обман,
Уважал он свою жену,
Не поверил в ее вину.
Он сказал: «Мой жребий тяжел,
Долго был я в стране чужой.
Твой супруг, я к тебе пришел
С опечаленною душой,
И нашел я тебя в плену –
Опечаленную жену.
Но я славлю счастливый миг:
Я мечты заветной достиг.
Как хотелось мне вновь увидать
Свой народ, и отца, и мать,
И тебя, дорогая жена,
Что красива, добра и умна,
Но, Кортка, мне казалось не раз:
Никогда не увижу я вас…
О жена, подойди же ко мне,
Подойди поближе ко мне,
Ты ниспослана мне судьбой,
Поздороваемся с тобой!»
Истомясь, исполнен огня,
Кобланды средь белого дня
Крепко обнял свою Кортку.
Чуть не хрустнул красавицы стан –
Так ее обнимал Коблан.
Говорит Кортка смельчаку:
«Потерпи, потерпи, мой султан!
Ты познал разлуки тоску,
Не лежал ты на ложе давно,
Страстью сердце твое зажжено.
Мой султан, ты врагами богат,
У тебя так мало друзей.
Не растрачивай силы своей!
Где, скажи мне, твой старший брат?
Где, скажи мне, твой младший брат?
Твердо верю, что день придет, –
Из неволи ты вырвешь народ.
Вдруг ты вступишь с кем-нибудь в
Иль шутливый начнешь разговор,
И тогда глупец, клеветник,
У которого горький язык,
Ядовитые скажет слова:
«Возвратясь, не стал он искать
Ни отца, ни слабую мать,
А жену отыскал он сперва!»
Разве это – не срам и стыд?»
Кобланды в ответ говорит:
«Лгать не может истинный друг.
Не боится морозов и вьюг
Тот, кто в лисью шубу одет.
Родилась бы ты шахом на свет,
– На земле был бы умный шах!
Много смысла в твоих речах.
С гибким станом моя жена,
Жаль, что женщиной ты рождена,
– Примириться ты с этим должна.
А родись ты мужчиной на свет, –
Управляла бы целой страной!
У меня соратника нет,
Нет помощника рядом со мной,
Но в единственном даже числе
Равен множеству я на земле!
Столько мук в пути претерпев,
Как я рад возвратиться к тебе,
О жене тоскующий лев,
Я пришел, моя львица, к тебе!
Думал я, не скажешь ли вдруг:
«Долгожданный, желанный супруг спор
Даже виду не подал Кортке,
Что горит и томится в тоске,
И ушел, холодный как лед…»
О Кортка, перестал я страдать!
Я не знал, что увижу опять
Многочисленный свой народ,
И жену, и отца, и мать.
Завтра, с грозным мечом и в броне,
Что сработал Даут-пророк,
Я помчусь на Бурыле-коне,
В бой вступлю, хоть я одинок,
С вражьим войском, пленившим вас:
Наступил спасения час.
Долго ждавшие этого дня,
Пусть кыпчаки, моя родня,
В эту ночь ни на миг не заснут:
Из позорных вырвутся пут.
Пусть готовятся люди к борьбе.
Пусть кыпчаки в густом лесу
По дубинке срубят себе,–
Я народ из неволи спасу.
Рано утром кликну я клич.
Тот, кто хочет победы достичь,
Пусть навстречу ко мне пойдет,
Ждет меня у железных ворот.
Я приехал издалека,
Я ищу враждебную рать,
Ну, а ты, дорогая Кортка,
Долго так не должна гулять.
Возвратиться тебе пора:
Там, в плену,– и отец, и мать,
И родная моя сестра.
Может быть, ты забыла о них?
Алшагыр, что полон греха,
Станет мучить моих родных:
«Почему не пришла сноха?»
О Кортка, очей моих свет,
Возвратись, чего же ты ждешь?
Передай старикам привет
И обрадуй ты молодежь.
Всем скажи ты: «Прибыл с войной
Ваш султан, чтоб напасть на врагов,
Чтобы вырвать вас из оков.
Он сидит за стеной крепостной.
Всем скажи: за народ родной
Он пожертвовать жизнью готов.
Всем скажи ты: он справедлив.
Завтра грянет его призыв,
Настоящий начнется бой,
Будь здорова, Кортка, бог с тобой».
Отвечает батыру Кортка:
«После долгой разлуки, увы,
Наша встреча так коротка!
Я во всем тебе подчинюсь.
Ты сказал: «Вернись»,– я вернусь.
Беспощадна твоя рука,
Обретет пораженье калмык,
Но ко мне повернись хоть на миг,
Поцелую тебя – и уйду.
Наш союз укрепил творец.
Если завтра придет твой конец,
Я погибну, я пропаду,
Не снесу подобной беды!»
Повернулся к ней Кобланды,
И Кортка, чиста и светла,
Поцелуем его обожгла.
Поспешила Кортка назад,
И сильна от любви, и слаба.
Вслед за нею в город спешат
Две служанки и два раба.
У стены, под высокой горой,
Раздаются ее слова:
«Что ты спишь, охраны глава?
Поскорее ворота открой!»
Всех обрадовала Кортка
– Молодого и старика,
Смелых юношей, женщин, детей:
«Кобланды стоит у ворот!»
Эта весть всколыхнула людей,
Был взволнован кыпчакский род,
Зарыдал согбенный Токтар,
Говорили и млад и стар:
«Кобланды помоги ты, господь,
Притеснителей побороть,
Нанести им смертельный удар!»
Караман отказывается от своих прав на Карлыгу
В это время могучий Коблан
На высокий взобрался курган:
Что за пыль показалась вдали?
Он увидел: в тяжелой пыли
Блещет золотом острый шишак,
Блещет молнией конь Акмоншак,
Карлыга сияет в седле!
А за ней в густом ковыле
Сын Сеила спешит, Караман,
А за ним на рыжем коне,
Как на легком, быстром огне,
Скачет всадник, чье имя – Орак.
Кызылбашей прославленный враг,
Он узнал, что кыпчакский род
У калмыков томится в плену,
И один помчался в поход!
Он лицом похож на луну,
А секира его остра,
Не дает пощады врагу.
Он в пути повстречал Карлыгу,
И они, как брат и сестра,
С Караманом-богатырем,
Как сайгаки, помчались втроем,
И дорога у них одна,
И тревога у них одна,
И у всех – богатырская стать.
Кобланды не смел и мечтать,
Что ведет их дорога – к нему,
Что приходит подмога ему…
Пусть четыре богатыря,
Жаждой правого боя горя,
Встрече радуются своей, –
Мы на время покинем друзей,
Мы начнем разговор о другом,
Если все, кто сидят кругом,
Не устали, послушают нас, –
Мы вперед поведем рассказ.
Алшагыр – родовитый калмык,
Многоумной была его мать:
Прочитала множество книг,
Научилась по книгам гадать.
Заклинание сотвори,
Разгадала, смогла прочесть,
Что четыре богатыря
Вступят в бой за волю и честь.
Позвала она сына к себе
И сказала ему: «Алшагыр,
Ты послушай, так создан мир.
Тот, кто хочет найти,– найдет,
Тот, кто хочет убить,– убьет.
Кто там движется предо мной?
Сероглазый, а нос прямой,
Лик сияет светлей звезды.
Это, кажется, Кобланды?
Поднимись, мой сын, поднимись!
Кто с ним рядом стремится в бой?
Сероглаз, а лицом – рябой,
Вот он выехал на курган…
Это, кажется, Караман?
Поднимись, мой сын, поднимись!
Скачет конь в ковыльной траве.
Это, кажется, Акмоншак?
Кто покинул родной очаг
С куньей шапкой на голове?
Наша кость, а мясо – врага.
Это, кажется, Карлыга?
Поднимись, мой сын, поднимись!
Хмурит брови, – батыр таков:
Жаждет крови своих врагов.
Рыжий конь рассекает мрак,
На коне – богатырь Орак:
Поднимись, мой сын, поднимись!»
Алшагыр повел разговор:
«Ты мне сердце тоскою не рань!
Потому наш язык остер,
Что ему помогает гортань.
Потому отважен стрелок,
Что стрелу из колчана извлек.
Ну, а мне к чему твой совет?
Говоришь ты о том, чего нет,
Не боюсь ни беды, ни вражды.
Ты сказала: «Пришел Кобланды».
Есть ли разум в таких речах?
Кобланды превратился в прах,
Он пошел – и гибель обрел
От Казана и Кобикты.
Хоть прекрасно гадаешь ты, –
Потеряла ты разума свет!»
Говорит старуха в ответ:
«Он пришел, он пришел, он – живой
Под батыром – скакун боевой,
Кобланды наточил булат,
Чтобы дело возмездья творить,
Ой, боюсь, твоих жеребят
Без тавра он будет таврить,
Ой, боюсь, появился храбрец,
Что твоих отметит овец,
Ой, боюсь, пришел он, пришел,
Отберет у тебя престол,
Ой, боюсь, у тебя отберет
Он и город твой, и народ,
Ой, боюсь, отберет он в бою
И наденет кольчугу твою!
С белой лысинкой на челе,
Вихрем мчавшегося по земле
От низин до снежных высот,
– Он коня твоего отберет.
У тебя высоко-высоко
Многолетний тополь растет,
Корни в землю ушли глубоко,
А листва – в голубой небосвод.
От ненужных примесей чист,
Блещет золотом каждый лист
И виднеется проба на нем.
Ой, боюсь, ворвется в твой дом,
Отберет у тебя храбрец
Всю казну, что скопил отец!
Ты сестер своих пожалей –
Нежноликую Каникей,
Благородную Тиникей.
Он придет и твоих сестер
Обречет на стыд и позор.
Вихрь летит на твои рубежи.
Если хочешь лежать – лежи.
Только мне перечить не смей.
Нежноликую Каникей, Благородную
Тиникей Не хочу я отдать врагу,
Я возьму их и убегу.
С перевала на перевал
Я поеду в зной и грозу,
Чтобы недруг не ликовал,
На повозке их увезу».
Ой, хитра старуха была,
Порешила она поскорей
Увезти от врага дочерей.
Красота их так расцвела,
Что любой из живущих вокруг
Их не выпустил бы из рук,
Захотел бы поцеловать…
Ой, старуха была хитра!
Ни к чему ей ценная кладь,
Не взяла никакого добра,
Только двух взяла дочерей –
Нежноликую Каникей,
Благородную Тиникей,
На повозке их увезла,–
Не от срама ли их спасла?
Выезжает она из ворот,
Убегает в степную ширь, –
Карлыга ее узнает!
Эта девушка-богатырь
Поскакала вихря быстрей,
Незаметно приблизилась к ней
И разрезала сзади кошму,
Перепуганных дочерей
Из повозки она взяла.
На коне своем увезла.
А старуха, не чуя зла,
Не тревожась о детях ничуть,
Продолжала спокойно свой путь.
Зорок был Караман, остер.
Он приметил, что двух сестер
Захватила в плен Карлыга.
Он помчался навстречу к ней,
Обратился он с речью к ней:
«Ты добычу взяла у врага,
Так приступим скорей к дележу!»
Говорит в ответ Карлыга:
«Ты послушай, а я скажу.
Ты всего лишь болотный камыш,
Ты колючка, но без стебля.
Коль с другими тебя сравнишь,
То видала получше земля.
Где явил ты свое удальство?
Ты не вправе просить ничего!
Ты владеешь добычей большой,
Но твои табуны и стада
Из добычи взяты чужой!
Для того ль я скакала сюда
На коне, который крылат,
Чтоб добычу в битве добыть
Неимущему роду Кыят?
Что сказать мне? Как поступить?
Ведь сама, покорна судьбе,
Я досталась в добычу тебе.
Несвободна моя голова!»
Караман ей сказал слова:
«Подари ты мне дңух сестер,
Оказавшихся ныне в плену,–
И покончим на том разговор:
Я свободу тебе верну.
Этот выкуп дай мне сперва –
И свободна твоя голова!»
Карлыга от людей берегла
И любовь свою, и печаль, –
Кобланды забыть не могла,
Эта страсть ее втайне жгла,
И добычи ей было не жаль.
Караману она отдала
Нежноликую Каникей,
Благородную Тиникей,
И свободными стали вновь
Голова ее и любовь!
Было четверо, – стало шесть,
И четыре богатыря,
Что, желаньем битвы горя,
Заступились за правду и честь, –
На одном отдыхали холме.
Их еда – в переметной суме.
Их крылатые скакуны
Подготовлены к делу войны.
Занялась, пылая, заря,
Блеск рассветной звезды погас,
А четыре богатыря
Не сомкнули ни разу глаз.
Карлыга в Кобланды влюблена.
Как была ее скорбь сильна
Оттого, что стала она
Караману добычей – рабой!
А теперь не другой ли тропой
Побегут ее новые дни?
С Кобланды ее свяжут они.
Сердце ей говорит горячо:
«Станет явью мечта, поверь!»
Потому-то она теперь
И склонилась к нему на плечо –
К Другу милому Кобланды.
Нет, ни разу к нему до сих пор
Подойти не решалась она,
Ибо страшен был ей позор:
Караману досталась она!
А теперь ей радость дана:
Получила свободу она,
А свобода – это добро,
Словно птица, стала вольна,
Изменила свое перо!
Вот заря засверкала пестро,
Сели всадники на коней.
От кольчуг они стали сильней,
Укрепил их отвагу булат.
К городским воротам летят,
Гнев пылает у них в очах,
Гнев блистает на их мечах,
Копья высятся на плечах.
Карлыга убивает своего брата
Вот и город, где у ворот
Часовые с мечами стоят,
Где в неволе кыпчакский род
Истомился, горем объят,
Где отец и мать Кобланды,
И жена его, и сестра
От вечерней поры до утра
Безутешные слезы льют.
Прискакал батыр Кобланды,
Закричал, как могучий верблюд:
«Выходи, выходи, Алшагыр,
Кобланды говорит с тобой,
Если ты настоящий батыр,
Выходи, Алшагыр, на бой,
Но послушай мои слова:
Счеты с жизнью сведи сперва,
Позабудь о благом и дурном, –
Нынче встретишь свою судьбу.
Выезжай на коне вороном
С белой лысинкою на лбу, –
Своего ты дождался конца.
Не боящуюся свинца
На себя ты шубу надень:
Наступил, наступил твой день!»
С той поры, как батыр Алшагыр
На земле своей ханом стал,
Управлять он обманом стал!
Всех сородичей был он хитрей,
Предавал и лукавил он,
И казахских богатырей
Без числа обезглавил он.
Услыхав Коблана слова,
Убедился он, помрачнев,
Что была его мать права.
Он пришел в богатырский гнев,
«Если я не пойду,– говоря,
– Скажут люди, что Алшагыр
Испугался богатыря».
Он стальную кольчугу надел,
Опоясался он мечом,
И с копьем, с колчаном для стрел
Он помчался на вороном.
В это время, исполненный сил
И не зная, куда их девать,
Кобланды каменья рубил
Длинным, острым своим копьем.
Резво мчался под ним Тайбурыл,
Чьи глаза полыхали .огнем
И сверкали, как у лисы.
Были травы в каплях росы,
Колыхались камыш и тростник,
Мчался Яик, смутен и дик.
Молвил каждый батыр: «Постою
Я за честь и за жизнь свою!» –
И друг к другу, взметая прах,
Поскакали на скакунах.
Молча встретившись, злобой горят.
Подались немного назад,
Чтобы копья свои скрестить.
Стали гнуться колени коней.
Кто из всадников этих сильней,
И кому суждено победить?
Вдруг от ужаса затряслась
Кызылбашская сторона:
Ей из города битва видна.
Вдруг надежда оборвалась:
С вороного упал скакуна
Родовитый хан Алшагыр!
Гневен был Кобланды-батыр,
Он врага проколол копьем
И, подняв на копье своем,
На коня посадил его вновь, –
На парче появилась кровь.
Он вонзил копье до костей
И назад потянул сильней,
От кости не может отнять!
Он копье потянул опять
– Показалась кровь на древке,
И свалился с коня Алшагыр,
Он лежит на прибрежном песке!
В этот грозный, тревожный час
Прискакали два храбреца –
Аганас и батыр Тоганас.
Кобланды убил их отца –
Кызылера, опору страны,
Добиваясь подруги-жены.
Прискакали с местью сыны,
На врага напали вдвоем
И едва не свалили с коня,
Кобланды ударив копьем:
Он сидел уже на боку!
Но, примчавшись, на всем скаку
Карлыга, батыров браня,
Аганаса свалила с коня.
Аганас распростерт на земле,
Кобланды утвердился в седле,
Тоганаса свалил он с коня.
Прискакал, снаряженьем звеня.
Актайлак, кызылбашский смельчак,
Но свалил его быстрый Орак.
Вновь примчался из города враг,
Был отцом его Наркызыл,
Но его свалил Караман.
С четырьмя в сраженье вступил
Черноликий батыр-великан,
Многих воинов он поборол,
Голова его словно котел,
Но свалила его Карлыга.
Тут примчался ханский слуга,
Исполинского роста калмык,
Но свалился он, как тростник,
Под булатным мечом Кобланды.
Так, по очереди, вчетвером,
Расправлялись батыры с врагом:
Не дают пощады врагу,
Косят, словно траву на лугу!
Прислан был отцом в этот край
Мощный сын Кобикты – Биршимбай,
Богатырь пятнадцати лет.
Он в парчу дорогую одет,
Кунья шапка на голове.
Он возглавил бойцов верховых,
В город прибыл он, как жених
Двух сестер – Каникей, Тиникей.
Он сильнее был и храбрей
Всех калмыцких богатырей.
Услыхал он пугливую речь:
«Из неволи бежал Кобланды!»
Не увидел он в этом беды.
Прицепил он к поясу меч,
Поспешил он в кольчугу облечь
Богатырское тело свое.
На плечо повесил копье.
Приказал ворота раскрыть.
Вот он выехал из ворот.
Четырех за ворот берет:
«Показали вы свою прыть.
Так как вовремя я не пришел!»
Кобланды он копьем уколол,
Карлыгу он копьем уколол,
Карамана копьем уколол
И Орака потом уколол,
А потом поскакал вперед,
А потом повернул назад,–
На стене, на столбах ворот
Кызылбаши висят и глядят:
Вновь копье он в руки берет,
Нападает опять на врагов.
Карамана копьем уколов
И Орака потом уколов,
А потом Карлыгу уколов,
А потом Кобланды уколов,
Биршимбай поскакал вперед.
По лицу его катится пот,
А в руках его сила растет,
Презирает он четверых,
За людей не считает их!
Он один оказался сильней
Обессиленных богатырей,
Раны всадников кровоточат…
Убедясь, что единственный брат
И отвагой, и силой богат.
Карлыга сказала друзьям:
«Вы поверьте моим словам.
– Умирает от раны скот.
Человек – если родич убьет!
Мы в одну входили семью,
И сама я брата убью.
Мой отец, именитый хан,
Был меня тяжелей на батпан ,
А на восемь батпанов мой брат,
Биршимбай, тяжелей, чем отеп.
Не пробьет Биршимбая свиней,
Не разрубит его булат.
Не берут и недуги его!
Но отверстье есть, говорят,
На затылке – в кольчуге его.
Если смерть от него я приму,
Цельтесь прямо в затылок ему!»
Хоть и женского рода она,
Карлыга, на свет рождена
Настоящим богатырем.
Кобланды ей верил во всем,
Прекратил расспросы свои.
Карлыга сняла свой шишак,
Распустила косы свои,
И помчался конь Акмоншак,
Удаляясь от трех друзей.
У тулпара скачка быстра,
К Биршимбаю скачет сестра,
Приближается, говорит:
«Дорогой мой брат, мой джигит,
От меня всю правду узнай.
Как уехал ты, Биршимбай,
К нам нахлынула вражья рать,
Стала город наш разорять.
Из тюрьмы убежал Кобланды,
Двинул в битву густые ряды.
Стойко встретил врага наш отец,
Но обрел в бою свой конец.
Жарко месть загорелась во мне,
Ярко вспыхнула смелость во мне
Я врагов истребила дотла,
Соплеменников я спасла.
Мертв отец, одинока дочь,
Три врага убежали прочь,
Вслед за ними я погналась,
Чтобы их умертвить, наконец,
И надежда моя зажглась:
Показал мне тебя творец!
Ты, хотя и узнал меня,
Не хотел повернуть коня, –
Значит, истинный ты храбрец!
Я довольна тобой, мой брат,
Мой единственный, мой родной!
Ты от смерти меня укрой,
Я в тоске, мои раны горят,
Боль пронзила меня до кости.
Отомсти за меня, отомсти
Зложелателям за сестру, –
Я спокойно тогда умру!»
Чья не вздрогнет, страдая, душа,
Если страждет родная душа?
А душа, что от ран горит,
Нам особенно дорога…
Шапку сняв, рыдает навзрыд
Перед братом своим Карлыга.
Биршимбай тогда говорит:
«Ой, родная моя сестра,
Ты воинственна и мудра,
Не узнал я тебя, не признал!
Порешил я в сердце своем
Превратить противников в прах,
Я врагов поражал копьем,
У меня потемнело в глазах.
Подойди же, сестрица моя.
Пусть душа сохранится твоя.
Я сначала тебя не узнал!
Я укрою тебя среди скал,
А потом возвращусь и в бою
Трех противников наших убью».
Он поехал, высок и прям,
А за ним – родная сестра.
Ой, бесстрашна она и хитра!
Оглянувшись по сторонам,
Подняла копье Карлыга
И ударила брата-врага:
Нанесла по затылку удар.
Биршимбай свалился с коня,
Закричал, от боли стеня:
«Ой, сестра, ты убила меня.
Эта смерть не простится тебе.
Ой, проклятье, сестрица, тебе!»
Биршимбая убила сестра.
Доказала, что в битве храбра,
Доказала, что сердцем строга.
Возвратилась к друзьям Карлыга,
И должны были трое признать,
Что не только лицом хороша –
У нее богатырская стать,
Твердокаменная душа!
Видно, бог – на их стороне:
Им помог в тяжелой войне.
Биршимбай – казалось троим –
Был вовеки непобедим,
Но слабей оказался брат,
А сестра оказалась хитрей,
И теперь лежит супостат
Под ногами богатырей.
Кызылбаши опять нападают на аул Кобланды
Посмотрел Кобланды – светло,
Победителя счастье взошло!
Лишь замолк Биршимбая крик, –
За батыром вслед на борьбу
Ни один не вышел калмык.
Нагрузив за арбой арбу,
Выходил, шумя, из ворот
На свободу кыпчакский род.
Выходили и млад, и стар,
Жены, девушки, детвора,
Увозили немало добра.
Возглавлял их старец Токтар.
Поднялась высокая пыль,
Разлилась на дороге Есиль,
Через реку легли, тяжелы,
Свежевырубленные стволы.
А кыпчаки идут и шумят,
Словно стадо овец и ягнят,
И приветствуют Кобланды:
Их заветная дума сбылась –
Воля, словно река, разлилась…
Посмотрите, как создан мир:
Что искал, то нашел Алшагыр.
Он казахов уничтожал,–
Что посеял, то и пожал:
Смерть и гибель проклятый пес
Своему же народу принес.
Весь народ поборот его,
Истреблен и город его,
Отнят весь многочисленный скот.
Это день возмездья встает,
Успокоив кыпчакских людей,
Даже плачущих малых детей.
Каждый пленник свободе рад,
Каждый пленник теперь богат,
Возвращаются с шумом назад
Род кыпчаков и род Кыят.
Был Коблан у народа в чести:
Оказался он всех сильней!
Находились люди в пути
Девяносто и девять дней,
Наконец, пришли на заре
К дорогой Караспан-горе.
Вот и прелесть озер Азулы,
Вот и запах родной золы,
Вот луга для коней и овец,
Вот откуда злобный пришлец,
Силой выгнал их Алшагыр.
Вновь настали покой и мир,
Лучше прежнего зажил кыпчак,
В богача превратился бедняк,
Вновь довольство обрел народ,
Он хозяином стал щедрот,
На лугах, у речной воды
Воздавал он хвалу Кобланды.
Долгий сказ не хочу затянуть,
Расскажу вам самую суть.
Тридцать дней в ликованье прошло,
Сорок дней в пированье прошло,
Кобланды обручили с Корткой.
Мы оставим эти слова,
Только правдой песня жива,
О красавице скажем другой.
Что поделывает Карлыга?
Хоть служила ему, как слуга,
Хоть спасала его от врага,
Вызволяла его из беды,–
А не взял ее Кобланды,
Не услышал ее мольбу.
Что ей делать? Куда идти?
Как найти ей свою судьбу?
С Караманом – не по пути.
Как же справится Карлыга
С горькой долей, с ярмом невзгод?
И красавица Карлыга
Одиночество познает.
От Коблана обиду приняв,
Разбивает она среди гор,
Посредине девственных трав
Восьмистворчатый белый шатер,
И одна поселяется в нем,
Говоря: «Кобланды, для тебя
Я покинула отчий дом,
Все, что близко мне, погуби, –
Слишком поздно я узнаю,
Богатырь, благодарность твою!»
Пусть в горах Карлыга живет,
Одинокий разводит очаг,
Пусть крылатый конь Акмоншак
Делит с нею бремя забот, –
Кобланды на совет зовет
Многочисленный, сильный род,
И Ораку он отдает
Карлыгаш, родную сестру.
Тридцать радостных дней ушло
На веселье и на игру,
Сорок дней провели на пиру.
Наконец, Кобланды поутру
К золотому приводит шатру
Карлыгаш, родную сестру.
Одарил он ее добром
И отправил с мужем вдвоем,
И с весельем ушел караван.
Говорит богатырь Караман:
«Кобланды, мой друг дорогой,
Обручил я тебя с Корткой,
Проводил я твою сестру,
Ныне путь для себя изберу.
Ныне станут отрадой моей
Две сестры – Каникей, Тиникей.
Кобланды, я домой вернусь
И на двух калмычках женюсь, –
Их оставил нам Алшагыр.
Я устрою веселый пир,
Приезжайте, Коблан и Кортка,
Докажите, что дружба крепка,
Что еще мы стали дружней,
Благодарность друг другу храня.
Приезжай, Кобланды, и меня
Обручи с Каникей, с Тиникей!»
У презренного речь – обман,
У достойного – хороша:
В ней трепещет дружбы душа.
Возвратился домой Караман,
Он увез Каникей с Тиникей.
Как прошло девяносто дней,
Собрались Коблан и Кортка,
Запрягли в возок лошадей,
К Караману отправились в путь,
Взяв с собою триста людей,
Говоря: «Пора нам взглянуть.
Как живет ровесник и брат
И друзья из рода Кыят».
Долго едут, на горы глядят.
В самый полдень среди мягких гор
Где белели на кряжах снега,
Восьмистворчатый видят шатер,
И выходит к ним Карлыга.
Говорит Карлыга: «Богатырь,
Ты послушай мои слова.
Ради жизни твоей сперва
Стала жертвой моя голова,
А теперь, одинокой, мне
Негде голову преклонить.
В горной плачу я тишине,
Рвется дней моих тонкая нить,
Вспомни слово прощанья, Коблан!
Где твои обещанья, Коблан?
В чем виновна я пред тобой?
Ты спроси – ответит любой,
Что поступок твой нехорош:
Оправданья себе не найдешь.
Отдохни ты в моем шатре
Да скажи ты моей сестре.
Той, что подле тебя сейчас,
Чтобы мой посетила приют!»
Говорит, а слезы текут
И текут из печальных глаз.
Увидала тогда Кортка,
Что красавицы доля горька,
Обратилась к мужу с мольбой,
Чтоб, раздавленную судьбой,
Он порадовал Карлыгу,
Но Коблан сказал: «Не могу».
От рожденья был он суров
И не принял жалобных слов,
Он уехал вместе с Корткой.
Карлыга, с великой тоской
Вспоминая о пережитом,
Добралась до шатра с трудом,
На древко опираясь копья
Безутешных слез не тая.
А Кортка и Коблан-батыр
К Караману помчались на пир.
Длился пир дважды тридцать дней.
Обручив с Каникей, с Тиникей
Карамана из рода Кыят,
Кобланды поехал назад
С благородной своей женой.
На обратном пути домой
Снова горные видят снега,
Восьмистворчатый белый шатер.
К ним выходит опять Карлыга,
Начинает опять разговор:
«Заварила я крепкий чай –
Только мимо не проезжай!
Угостить вас на славу берусь,
Одинокий не беден дом.
Масло, сладостное на вкус,
Я на блюде подам золотом.
А теперь скажи мне, злодей:
Отчий край и родных людей
Я оставила – ради кого?
Кровью близких я прах земной
Окровавила – ради кого?
Окруженная тишиной,
В одиночестве я живу,
Только вижу снег да траву.
Почему на свадебный пир
К Караману меня ты не взял?»
Был суров Кобланды-батыр,
Ничего в ответ не сказал,
Мимо плачущей Карлыги
Богатырь поехал домой
С благородной своей женой.
Дальше слушайте наши слова.
То ли год прошел, то ли два –
У Кортки родился на свет
Сын, которому равного нет!
Кобланды, отважного льва,
Этот мальчик напоминал.
Львенок рос не по дням – по часам,
Вот и львом становится сам,
А зовут его Бокенбай.
Скоро в руки возьмет он меч.
Дальше слушайте нашу речь.
Хлынул с войском в кыпчакский край
Кызылбаш, богатырь Шошай.
Он племянником был Кобикты,
Он пришел, чтоб воздать за смерть!
Увлажнялись росою листы,
Загоралась небесная твердь,
Перед утреннею зарей
Гаснул блеск рассветной звезды.
Это было летней порой,
В юрте крепко спал Кобланды –
Был воителя сон блажен.
К табунам удалился Бокен,
Вдруг за летним становьем густым
Пыль столбом поднялась, как дым.
Услыхала тогда Кортка
Конский топот издалека.
Это враг наступает опять,
Кызылбашская хлынула рать,
Упирается копьями в дверь!
Победят ли враги теперь?
Что же делать будет Кортка?
Кобланды разбудит Кортка?
Нет, нельзя: он вздрогнет со сна!
Обнимает Коблана жена,
На свои колени кладет
Благородную голову льва,
Тихо нежные шепчет слова,
Машет шелковым красным платком,
Чтобы ветер дохнул холодком.
Вздрогнул воин, расстался со сном,
Сердце бьется, объято огнем.
Вновь для битвы настала пора!
Встал и вышел он из шатра.
Шапки нет – тюбетейка на нем.
Кто там мчится, тревожа его?
Он выходит с пикой стальной,
Что стояла у ложа его,
Без халата, в рубашке одной
И в одних исподних штанах.
Что клубится – пыль или дым?
Он кричит, и криком своим
Он земной разрывает прах.
Кызылбашей бросило в дрожь:
Им остался месяц пути,
Чтоб до юрты Коблана дойти,
Им сраженья ждать невтерпеж,
Но едва этот утренний крик
В кызылбашское войско проник,
Повалилось оно, как тростник.
Кобланды сказал, светлолик:
«Кто Бокену весть принесет –
Он коней пасет на лугу,–
Чтобы вышел навстречу врагу?
Чтоб, как надо, исполнил свой долг,
Взял за горло врага, словно волк,
Чтобы враг от боли завыл!»
Возле яслей стоял Тайбурыл.
Вдруг Кортка прибежала бегом,
Осторожно выводит коня,
Покрывает его потником,
Суетится, седло достает
И оружье для битвы с врагом.
А Коблан? Он спокоен был:
Грозным львом этот воин был!
Он не верил, что робкий враг
Одолеет собственный страх,
И когда, в военной броне,
Он возвысился на коне,
Гневом пламенным опален,
Силой праотцов укреплен,
На врага, что алчен, жесток,
Он обрушился, как поток.
Задрожала враждебная рать,
Побежала в трепете вспять
От аула к подножью горы.
Враг пришел не для новых боев –
Он пришел, хитер и суров,
С черной местью давней поры.
От него погибал казах.
Снег навис у него на глазах,
А ресницы покрылись льдом.
Жаждой крови был он ведом.
Крикнул воинам хан Шошай:
«Войско, речи моей внимай!
Кобланды возлежал с женой,
Сладко спал он, полунагой,
Не позволила совесть мне
С ним покончить не на войне.
Пусть оденется он сперва,
Скажет предкам свои слова,
Пусть в душе его вспыхнет страх
Я повергну мертвого в прах!»
Кызылбаши сказали: «Шошай,
Ты по-своему дело решай,
Мы готовы, сабли остры,
Подождем у подножья горы».
Кызылбаши сплотились тесней,
Стали хвастаться силой своей,
О своем говорили числе.
Каждый воин взял по стреле:
Скоро кровь потечет по земле.
Карлыга мстит Кобланды-батыру
Кобланды на Бурыле верхом
Поскакал на битву с врагом.
Под конем – трепещущий прах,
Пред конем – трепещущий враг.
Прискакал богатырь Кобланды,
Увидал кызылбашей ряды,
Закричал: «Выходи, хан Шошай,
Силу сабли своей испытай!»
А Шошай отвечает ему:
«Приготовиться к бою мне дай,
Недостаточно сил у меня,
Я отсрочки прошу на три дня!»
Кобланды согласился с врагом,
Чтоб не жаловался потом!
В это время к месту борьбы,
Видя издали пыли столбы,
Слыша голос богатыря,
В потаенном огне горя,
Всех затмившая красотой,
Та, чье слово – как мед густой,
Чья надежда втоптана в прах,
Семь прожившая долгих лет
Одиноко, в безлюдных горах,
Потерявшая радости свет,
Не познавшая счастья плоды,
Хоть когда-то была дорога
Твердосердому Кобланды, –
Благородная Карлыга
Прискакала на быстром коне.
Увидав, что взметнулась пыль,
Что конями затоптан ковыль,
Услыхав богатырский крик,
Увидав, что пришел калмык,
Что густа его рать, как туман,
Сын Сеила, батыр Караман,
Прискакал на пегом коне.
Увидав, что заря зажглась,
Увидав, что пыль поднялась,
Услыхав, что кричит ее брат,
Что военные кони гремят,
Что земля – в тревоге с утра,
Карлыгаш, Кобланды сестра,
Говорит: «Это братец зовет,
Это кличет он храбрых в поход,
Милый брат единственный мой,
Богатырь воинственный мой!
Чует сердце: нагрянул враг.
Так иди, мой супруг, мой Орак,
Поднимись, прогони беду.
Землю наших отцов возлюбя,
Ради брата и ради тебя,
Как овца, на закланье пойду!»
Внял супруг разумной жене,
Через гору, через овраг
Поскакал на битву Орак,
Прискакал на рыжем коне.
Увидав, что пыли столбы
Возвещают начало стрельбы,
Что, мечтая о торжестве,
Кызылбаши подняли стяг, –
Шестилетний всадник-смельчак
С куньей шапкой на голове,
Хмуря брови, садится в седло,
Словно камень – его чело:
Бокенбай, готовый к войне,
На саврасом скачет коне.
Услыхав, что в утренний час
Кызылбаши нагрянули вдруг,–
Для сраженья вооружась
И в руке сжимая курук ,
За Бокеном смелым вослед,
Верный страж его детских лет,
Естемис, в богатырской броне,
Поскакал на гнедом коне.
Храбрецы собрались вшестером,
Чтоб врагам учинить разгром.
Поскакал небольшой отряд,
Скакуны, как сайгаки, летят!
Запылал, заалел восток,
Наступил поединка срок.
Кобланды и Шошай сошлись
И друг друга стали колоть:
Каждый хочет врага побороть,
Им обоим жизнь дорога,
Дорога им обоим честь.
Вдруг приблизилась к ним Карлыга.
Говорит она: «Месть за месть!»
Говорит она: «Зло за зло!
Оскорбил ты меня тяжело.
Хоть я женщиной рождена,
Я обиду терпеть не должна.
Я мишень для копья изберу!» –
И смятенного Кобланды
Вдруг ударила по бедру
И свалила его с коня,
И, связав, отдала врагу.
Посмотрите на Карлыгу,
Что ей друг, или враг, иль родня!
На любимого не взглянув
И на кровь, что лилась по бедру,
Не взглянув на его врага,
К восьмистворчатому шатру
Удаляется Карлыга,
Где семь лет, от людей вдалеке,
В одиночестве и тоске
Провела она в горном краю,
Втайне ярость копила свою.
Кобланды лежит на земле,
Ныне счастье его – во мгле.
Потешается враг над ним:
Тот ударит мечом стальным,
Тот – дубинкой, а тот – копьем.
«А теперь,– враги говорят, –
Тайбурыла мы в плен возьмем,
Скакуна, который крылат!»
Храбреца задушевный друг,
Тайбурыл кружился вокруг
Дорогого богатыря,
Полоненному говоря:
«На меня ты попробуй сесть!»
Но все ближе подходит месть,
Словно волк, озирается конь,
А в глазах у него огонь.
На Бурыла ты подивись:
Окруженный со всех сторон,
Не попал он к врагам в полон,
Он внезапно ринулся ввысь,
Он взметнулся до облаков,
Пролетел над ратью врагов.
Кызылбашей опешила рать:
На земле окружив скакуна,
Не поймала его она,
Как же в небе его поймать?
Увидав скакуна в вышине,
Караман на пегом коне
Устремился в гущу врагов.
Увидав, что сгущается мрак
Над Кобланом – вождем смельчаков,
На коне сухопаром Орак
Устремился в гущу врагов.
Догадавшись, что ранен отец,
Что лежит Кобланды на траве,
Шестилетний всадник-храбрец
С куньей шапкой на голове,
На коне, что дышал тяжело,
Словно сокол, пустился в полет,
Тверже камня его чело,
А ресницы оделись в лед.
Он упорно мчится вперед,
Подобрал он полы свои,
Засучил Бокенбай рукава,
Он рожден с отвагою льва,
Он стремится во весь опор,
Камни рубит его топор!
Подъезжает к отцу мальчуган,
Восхищается сыном Коблан,
Кызылбашей дружины бегут,
От дитяти мужчины бегут!
Увидав, что по краю небес
Тайбурыл промелькнул вдали,
Что лежит Кобланды в пыли,
На гривастом гнедом Естемис
Устремился в гущу врагов,
Налетел, как волк на ягнят.
Оказалось: и он таков,
Что враги в испуге дрожат!
Он врывается в их ряды,
В яром гневе ломает вдруг
Свой березовый крепкий курук,
Приближается к Кобланды.
Пусть враги в смятенье бегут,–
Он садится пред ним, как верблюд,
Видит: кровь струится из ран.
Восклицая: «Ранен султан,
Пролилась драгоценная кровь!» –
На коня он садится вновь,
Чтобы весть принести Кортке.
Голова его в белом платке,
А под ним гривастый гнедой.
Прискакал и Кортке говорит:
«Я приехал к тебе с бедой,
Ты лежишь, не зная тревог,
А твой муж от ран изнемог.
Встань, иди, чтоб не умер батыр,
Принеси ты медвежий жир,
Исцели, исцели поскорей
Предводителя богатырей!»
Заметалась Кортка в слезах,
Наступает на свой подол:
День страданья опять пришел!
Скорбно плачет: «Повержен в прах
Мой султан, полководец мой!
Где мой конь, иноходец мой?
Полечу, исцелю Кобланды!»
«Вы прервите свои труды, –
Торопил людей Естемис, –
Вы поставьте над ним навес,
Чтобы он укрыл Кобланды,
Словно туча – небесный свод…
Не удался тебе, мой султан,
Не удался этот поход!»
Дальше слушайте наш рассказ.
Кобланды едва не погас.
От дубинки – дыра в голове,
Кровь течет из бедра по траве,
Нет сознанья в его глазах,
А над ним проносится прах.
Сильный ветер двинулся вдруг –
И пришел Кобланды в себя.
Посмотрел, оглянулся вокруг,
Увидал: кызылбашей губя,
Скачет сын на саврасом коне.
Он сказал: « Я лежу одинок.
Подойди, Бокенбай, ко мне,
Я скажу тебе слово, сынок.
Ты дарован мне свыше, Бокен,
Будь же, сын мой, благословен!
Серый хищник пришел, Шошай,
Облаченный в синий шекпен .
Вражье войско с отвагой встречай.
Если ты мне воистину сын,
С целым войском сражайся один,
Все уловки изведай врага,
Ты упорно преследуй врага
И всади ему пику в бедро, –
Сотвори, Бокенбай, добро!
Если б не было в мире тебя,
Кто пришел бы ко мне, Бокен?
Не склонял я ни разу колен
Ни пред ханом, ни пред царем,
Ни пред знатным богатырем,
А пред женщиной не был я смел,
Как верблюд, я пред ней присел.
Я не ждал от нее вражды,–
И печаль моя не пройдет…»
Так Бокену сказал Кобланды,
И помчался всадник вперед.
От него бежит Шошай-хан,
Без оглядки бегут враги.
«Погоди,– кричит мальчуган, –
Погоди, Шошай, не беги!»
И, на мальчика взор обрати,
Так подумал Шошай-калмык:
«Не опасно мне это дитя,
С ним я справлюсь в единый миг!»
Бурный Яик смутен и дик,
Вьются заросли на берегу…
Этот мальчик душой велик,
Словно глина, прилип к врагу,
Начал пикой его колоть.
Длился бой с утра дотемна.
У Бокена рука сильна:
Наградил его мощью господь.
На закате грозного дня
Шошай-хана свалил с коня
Бокенбай, богатырь-мальчуган,
Так погиб кызылбашский хан.
А войска, посредине пути,
К мертвецу страшась подойти,
Ужаснувшись, кричат и вопят:
«Пал в бою наш бесстрашный брат!»
Бокенбай приводит Карлыгу к раненому отцу
Восхитились Орак, Караман:
Увидали, каков мальчуган, –
Уничтожив Шошая в бою,
Показал им отвагу свою!
Он сказал им такие слова:
«На отца не успел я взглянуть,
Неизвестно мне, какова
Рана славного нашего льва:
Ранен тяжко? Ранен легко?
Беспокойство мое велико.
Я пойду, на отца взгляну,
И пока не вернусь опять,
Продолжайте вдвоем войну,
Накажите бесчестную рать».
Люди добрые! Этот сказ
О Бокене мы скажем сейчас.
Он летит к прохладе реки,
Видит купол юрты Кортки
У подножья горы Караспан.
Мать выходит навстречу ему,
Изгибая свой тонкий стан,
Обращается с речью к нему:
«Мне душа твоя дорога,
Мой сынок, мой родной Бокенбай.
Ты пошел по следу врага, –
Точно так и впредь поступай.
Красит озеро берег крутой,
Красит воина подвиг святой.
Твой отец, дорогой Бокен,
Не склонял ни разу колен
Ни пред ханом, ни пред царем,
Ни пред знатным богатырем,
А пред женщиной он упал.
Обезумел он от стыда,–
Так внезапно стряслась беда.
В первый раз побежден в бою,
Опозоренный, мечется он.
Я лекарства ему даю,
Но когда излечится он?
С ним всю ночь я сижу напролет,
Но отец твой не ест и не пьет.
Подходить к нему близко не смей,
Не увидит он скорби твоей.
В темной ярости, в злобе слепой,
Он расправится, мальчик, с тобой,
Он снесет тебе голову с плеч…
Бокенбай, прими мою речь:
Рано встав на восходе дня,
Ты садись на Бурыла-коня,
Прицепи ты к поясу меч
В целых шесть саженей длиной,
Рысью мчась по равнине степной,
По горам и впадинам – вскачь,
Горный кряж ты увидишь в снегу.
Разыщи ты в горах Карлыгу,
Что отца пронзила копьем,
Беспощадная в гневе своем.
Если сила твоя не мала,
Карлыгу ты свали из седла,
Приведи ты ее пешком,–
Лишь тогда отцу на глаза
Показаться ты сможешь, сынок!
Ты – очей моих свет и краса,
Бокенбай, твой удел высок,
Ты поверь мне, что я права,
Ты исполни мои слова».
Поразмыслил Бокен и тотчас
Принял матери мудрый наказ.
Он сказал: «Коня приведи,
Чтоб я счастье нашел впереди».
Тайбурыла Кортка привела,
Опоясала сына мечом
В целых шесть саженей длиной.
Через рвы проносясь, как стрела,
Поскакал Бокенбай верхом,
Рысью мчась по равнине степной,
Вскачь – по острым горным камням.
Он пригнулся к бугристой земле.
Поднял камень на всем скаку,
Восхитил, убедил Кортку,
Что сидит он крепко в седле,
Что посадка его хороша,
Что отважна его душа
И что сила его велика.
И сказала сыну Кортка:
«Вот я вижу – ты льва храбрей,
Но в бою Карлыгу пожалей,
Победи, но не обезглавь,
Победи, но в живых оставь.
Карлыга, сильна и мудра,
Раньше сделала много добра
Твоему отцу, Бокенбай.
Умоляю тебя, сынок,
Не убей ее невзначай,
С одинокой не будь жесток.
Ты оставь Карлыгу в живых!
Не исполнишь ты слов моих –
Тяжело ты обидишь меня,
Ты вовек не увидишь меня!»
Бокенбай повел разговор:
«Почему Карлыга до сих пор
Не поймет – кто свой, кто чужой,
Кто высок, кто низок душой?
Почему отца моего
Карлыга свалила с коня?
Если б ты не просила меня,
Поволок бы ее по камням,
Разрубил бы ее пополам!
Но теперь обещанье даю:
Пощажу, не трону в бою,
Если только ей хватит ума,
Зло чинить мне не станет сама, –
Не убью, возьму ее в плен.
Но-о!» – крикнул Бурылу Бокен,
И скакун полетел, как буран,
Полетел – и скрылся вдали:
Не касались копыта земли.
Ямы, скалы ему нипочем!
А наездник сверкал молодой
Богатырским алмазным мечом,
Да уздечкою золотой,
Да железной кольчугой своей.
Конь бежит, сокращая путь,
И блестит, изгибаясь, грудь
Золотой подпругой своей.
Расступаясь, земля дрожит
Под ударами мощных копыт,
Дол трясется, мелькают луга…
А красавица Карлыга,
Чей шатер – среди горных скал,
Не хотела, чтоб он прискакал.
В день сраженья, местью дыша,
Хорошо изучила его,
Разгадала она малыша:
Удивительна сила его!
Потому-то в своем шатре,
И в ночи, и на ранней заре,
Возносила предкам мольбы.
Вот взметнулись пыли столбы,
Показался конь Акмоншак,
Карлыга восседала на нем.
Закричал шестилетний смельчак:
«Все равно ты не убежишь!» –
И помчался навстречу вперед.
«Не беги, не робей, малыш», –
Закричала она в свой черед
И приблизилась на коне.
Бокенбай – на одной стороне,
Карлыга – на другой стороне.
Бокенбай говорит: «Карлыга,
Не привык я бояться врага,
Я силен, никого не страшусь,
Но отвагой не возгоржусь.
Я от битвы не убегу,
Но в душе слова берегу,
Что сказала Кортка, моя мать:
Сколько хочешь, можешь кричать,
Я тебя не задену копьем».
Беспощадная в гневе своем,
Тем словам Карлыга не вняла,
В жажде мести копье подняла,
Мол, болтай сколько хочешь, малыш,
Ты пустые слова говоришь,–
И в Бокена вонзила копье.
Тут увидел сын Кобланды:
Эта девушка ищет вражды,
И копья своего острие
Прямо в сердце направил ее.
Потушил ее пламя храбрец,
И составленная из колец
Разлетелась кольчуга ее.
Место битвы двух смельчаков
Превратилось в глубокий ров,
Ярость мальчика обожгла:
Он высаживать стал из седла
Карлыгу своим верным копьем,
Показав богатырскую власть.
Как пришла ей пора упасть,
А в глазах закружилась трава,
Карлыга сказала слова:
«Слушай, милый, пригожий Бокен,
Прекратим бессмысленный бой.
Хоть меня ты моложе, Бокен,
Преклоняюсь я пред тобой.
Не жалей ты жизни моей,
Если вздумал убить – убей,
Я на милость сдаюсь храбрецу,
Но меня покажи ты сперва
Твоему больному отцу.
Ты послушай мои слова.
Я презрела язык и родство,
Я убила ради него
И отца, и брата в бою,
Я покинула землю свою,
Я была ему всюду верна,
Так лежит ли на мне вина
Пред твоим безумным отцом?»
Так Бокену сказала она,
Молода и прекрасна лицом.
На душе у Бокена светло.
Усадил осторожно в седло
Эту девушку-богатыря,
«Убежит еще! – говоря,–
Надо бдительным быть наперед!»
Акмоншака за повод берет
И ведет в аул прямиком.
Не разгневалась Карлыга,
Не была по дороге строга
С юным спутником-смельчаком.
Мальчик выехал ранней порой,
На закате вернулся домой.
В богатырской его руке
Карлыги трепещет рука.
Два тулпара бегут вдалеке,
Услыхала топот Кортка,
И супругу она говорит:
«Возвратился домой наш джигит,
Карлыгу привел мальчуган».
Посмотрел на сына Коблан
И, вставая, поцеловал –
Бокенбая поцеловал.
Посмотрел – увидал Карлыгу:
Сын привел ее, сын родной!
Вот стоит она рядом с женой.
Восемь лет в пустынной глуши,
Человечьей не видя души,
Карлыга в печали жила.
И на ум его мысль пришла,
Что ее коснулось копье,
И батыр пожалел ее,
Позабыл Кобланды свой гнев,
Полюбил ее, пожалев.
И душа его стала светла,
И опять он обрел покой.
Он воскликнул: «Где же мулла?
Пусть меня обручит с Карлыгой!»
Кобланды-батыр обручается с Карлыгой
Услыхал богатырь Караман,
Что Коблан исцелился от ран,
Что с красавицей Карлыгой
Обручается друг дорогой.
Говорит Караман слова:
«У меня есть тоже права!
Разве я и Коблан – не одно?
Разве путь у нас – не один?
Разве быть мне отцом не дано,
Если есть у Коблана сын?
Разве мальчику я не отец?
Почему же, по долгу родства,
Не явился ко мне сперва
С драгоценной добычей храбрец?
Я зарезал бы коз и овец,
Я расстался б на время с войной,
Я устроил бы славный пир,
Был бы мною с новой женой
Обручен Кобланды-батыр!
Мой ровесник и Карлыга,
Что страдала в безлюдной глуши,
Где одна лишь трава да снега,
Обнажили бы язвы души.
От обид я избавил бы их,
Я раскрыться заставил бы их,
Все, что скрыто, наружу извлечь,–
Я принес бы им радость и мир!»
Карамана мудрую речь
Услыхал Кобланды-батыр.
Бокенбаю он говорит:
«Твой отец на тебя сердит.
Должен ты отца уважать:
Ты ко мне привел свою мать,–
К Караману, мой сын, мой джигит,
Приведи ты ее сперва».
Услыхав батыра слова,
Поскакал Бокенбай на коне,
Утром пойманном в табуне,
Поскакал, у людей на виду
Акмоншака держа в поводу:
Карлыга восседала на нем…
Караман и Орак вдвоем,
Словно волки – стадо овец,
Кызылбашей заставив бежать,
Разгромили враждебную рать.
Опираясь на копья свои,
Победители рядом стоят,
Не глядят ни вперед, ни назад,
На высокий взобравшись курган.
Вдруг предстал с Карлыгой мальчуган:
Прибыл с матерью новой своей!
Был обрадован Караман,
Пригласил он к себе друзей.
Возвратившись в родной аул,
На свои табуны он взглянул,
Шестьдесят он зарезал кобыл,
Шесть родов на пир пригласил,
Девяносто зарезал кобыл,
Девять новых родов пригласил.
Раздавалась ему хвала.
Приказал он разбить шатры
У подножья зеленой горы,
Где озерная влага светла.
Он Кортку пригласил, Кобланды,
У озерной поставил воды
Юрту в сто девяносто крыл .
Вот веселья конец наступил.
«Кобланды, – сказал Караман, –
Прогони клевету и обман,
Пусть обида уйдет из души.
Посидим в закатной тиши,
Никого не впущу я в дом,
Мы беседовать будем втроем.
Карлыга, настал твой черед,
Все, что хочешь сказать, – скажи.
Пусть обида из сердца уйдет,
Пусть не будет ни злобы, ни лжи».
Карлыга начала свою речь:
«Чтоб из сердца обиду извлечь,
Я должна всю правду сказать.
Караман, между нами сядь,
Эту речь послушай и ты,
Как свидетель моей правоты.
Кобланды, мой ровесник и друг!
Лишь тебя увидела вдруг –
Полюбила тебя навек.
Я сочла, что равна тебе,
Что я буду нужна тебе,
Что я буду жена тебе!
Все я ради тебя отдала:
Свой аул, страну и родных, –
Навсегда я покинула их.
Как бы ни было дело кривым,
Но его полагая своим,
Называешь его прямым.
Ласков был со мною отец,
Он молил: «Помоги ей, творец,
Чтобы радость она обрела!»
А когда я была мала,
Говорил он, лелея дочь:
«Расцветешь ли, очей моих свет,
Как достигнешь девических лет?»
Но тебе я решила помочь,
Из темницы вырваться прочь.
Ты забыл об отце моем?
Мы убили его вдвоем!
Кобланды, этот тяжкий грех
Совершила я ради кого?
Для тебя, для тебя одного!
Полюбила тебя, как жена,
И тебе я стала равна!
Захватил Алшагыр твой аул,
Он к земле кыпчаков пригнул,
Охромел скакун Тайбурыл,
Караман расстался с тобой,
Ты блуждал одинокой тропой.
Кто же зло тебе причинил?
Кто тебя от гибели спас?
Кобланды, в этот трудный час
Прискакала я ради кого?
Для тебя, для тебя одного!
Но к чему превосходство мое?
Ты забыл благородство мое…
Захватил Алшагыр-злодей,
Полонил кыпчакских людей.
С нами в битву вступил мой брат,
Биршимбай, отвагой богат.
Нас пронзил он верным копьем,
Смертью он угрожал четырем,
Ты едва, Кобланды, не погас,
Кто же спас тебя в трудный час?
Биршимбай, мой любимый брат,
Мой единственный, мой родной,
Жеребенок, рожденный со мной,
В чем ты был предо мной виноват?
Мы росли с тобою вдвоем,–
Я тебя заколола копьем,
Я твои затоптала следы…
Этот страшный грех, Кобланды,
Совершила я ради кого?
Для тебя, для тебя одного!
Полюбила тебя, как жена,
И тебе я стала равна.
Ты собрал свой народ опять,
Вольно стал зимовать, летовать,
Ты заветной цели достиг.
Наступил долгожданный миг –
Обручили тебя с Корткой,
И не вспомнил ты обо мне.
Среди гор, потеряв покой
И охваченная тоской,
Я жила в глухой тишине,
И не вспомнил ты обо мне.
Мой шатер стоял над рекой.
Где, казалось, я в горе умру.
Ты на пир поехал с Корткой,
К моему подъехал шатру.
Я с мольбой обратилась к тебе:
«В мой шатер зайди, погости», –
Ты не внял печальной мольбе.
«Карлыгу хоть на миг навести!» –
Умоляла тебя жена,
Но коня ты не повернул,
На меня ты, увы, не взглянул.
В чем моя пред тобой вина?
В чем была пред тобой грешна?
Долго ль радость продлилась моя?
Где, скажи, справедливость твоя?
С Караманом ты пировал,
И не вспомнил ты обо мне…
Одолев хребет-перевал,
Подъезжал ты к родной стороне,
Мой шатер стоял на пути.
Я молила, покорна, кротка:
«Мой шатер навести, погости!»
Умоляла тебя Кортка,
Чтоб со мною ты был справедлив,
Но погнал ты дальше коня,
Ты с женой уехал, меня
Даже взглядом не подарив!
Так, униженная тобой,
Так, обиженная тобой,
Накопила я много зла.
Пред Шошаем, в жарком бою,
Я за все тебе воздала.
Я теперь пред тобой стою:
Буду я жива иль мертва,
Повторю я свои слова,
Не раскаиваюсь ни в чем.
Собрались мы сейчас втроем,
А душа у меня чиста:
Всем видна моя правота.
А теперь, Кобланды, мой султан,
Твой черед настал говорить,
Говори, но гони обман!»
Кобланды говорит слова:
«Ты права, Карлыга, ты права,
Кызылбашей число велико,
Победить врагов нелегко.
Как бы ни было дело кривым,
Но его полагая своим,
Называешь его прямым.
Твой отец, как ты родилась,
Пеленал тебя в шелк и атлас,
Страстно ждал он, чтоб выросла ты,
Чтоб его продолжала дела,
И отца своего Кобикты
Уничтожить ты мне помогла,
Сократила срок его дней.
Да, родного отца родней
Стал тебе Кобланды-кыпчак,
Неизвестный прежде чужак.
С той поры ты мне стала верна,
С той поры ты мне стала равна:
Это люди так говорят…
Тяжким жертвам не кончен счет.
У тебя был единственный брат,
Биршимбай, твой страж, твой оплот.
С милым братом росла ты вдвоем, –
И его заколола копьем,
Сократила срок его дней.
Да, родного брата родней
Стал тебе Кобланды-кыпчак,
Неизвестный прежде чужак…
Самым близким ты смерть принесла,
Сотворила ты много зла,–
Так способна ли ты к добру?
Сохранишь ли новый очаг?
Я в свидетели друга беру:
Сомневался в тебе кыпчак!»
Благородною рождена,
Этой речью побеждена,
Карлыга припала к ногам
Справедливого Кобланды…
Мы свои сократим труды,
Долгий сказ поведем побыстрей.
Ликовали там тридцать дней,
Пировали там сорок дней,
Веселились люди вокруг.
Караман, ровесник и друг,
Обручал Кобланды с Карлыгой.
Восемь лет, потеряв покой
И охваченная тоской,
Карлыга в горах провела,–
И судьба ее стала светла.
Если правды жаждет душа,
Если к цели идешь не спеша,
Но идешь, как смелый борец,–
Ты достигнешь ее наконец!
Сели в синий возок втроем,
Близки в горе и в счастье своем,
Карлыга, Кортка, Кобланды…
Возле нового очага
Поняла, приняла Карлыга
Жизни сладостные плоды.
Шли в веселье за годом год.
Карлыга и Кортка, две жены,
Удивительно были дружны,
Восхищался их дружбой народ,
Их мечта сбылась в добрый час.
Мы продолжить могли бы рассказ,
Заключив без печали его.
Сын родился у Карлыги,
Киикбаем назвали его.
Трепетали пред ним враги.
Говорил про него народ:
«Киикбай седлает коня –
Для казахов солнце встает,
Солнце нового, чистого дня,
А для недругов – мрак настает».
Как другую повесть начнем,
Мы особо расскажем о нем.
Нашей песне приходит конец,
Я слагал ее от души.
Если речь говорит певец,
То слова его хороши.
Ер Таргын
Убив ханского визиря, молодой батыр Таргын вынужден был покинуть родные казахские степи. Провинившийся джигит убежал в дале¬кий Крым. В Крыму было в то время сорок бо¬гатых мечетей и сорок богатых ханов, а самым главным – Акша-хан.
В ту пору врагами крымпев были оймауты и торгауты. Обложил Акша-хан неприятель¬ские столицы, а взять их не мог. Таргын слу¬жил в войсках Акша-хана. Долго стояли крымцы под вражьими городами и, наконец, решили снять осаду и уйти ни с чем. Тут-то и задумал Таргын попытать счастья. Собрав горсточку самых удалых джигитов, Таргын повел их на приступ и первый бросился на крепость. Видя это, на приступ пошло все войско. Неприятельская крепость пала, и враг сдался. Таргын прославился на весь Крым, и Акша-хан назначил его своим полководцем…
АК-ЖУНУС
Тот хан всекрымский – Акша-хан
Дочь-красавицу имел.
Он бы отдал за нее
Все могущество свое,
Все богатства и ханский сан,–
Так он дочь свою любил!
У купцов заморских стран
Гребень он для нее купил –
Вырезной слоновый клык.
Соловьиный был голос ее,
Шелков длинный волос ее,
Светел был ее нежный лик,
Маревом летним он играл.
Краше всех своих подруг
Акша-хана дочь была.
Алые уста – коралл,
Глаз– нежней, чем у овцы,
Бровь – изогнута, как лук,
Что ни ресница – то стрела.
Как пшеничная мука,
Что сквозь девять сит прошла,
Вся она была бела.
Грудь ее–высока, кругла,
Стан ее – статен и упруг,
Тоньше нет ее тонких рук.
Как юный скакунок, гибка,
Как тулпар-конек, легка,
Вся крепка и вся быстра,
На слова была остра.
На нее лишь поглядев,
Забывал всех прочих дев,
Навсегда к ним охладев,
Лучший удалец-джигит.
Взглянет на нее – и вмиг
Старость забывал старик.
Всех была красивей она,
Всех была игривей она,
Среди всех женщин она одна
Слову была всегда верна.
Имя было ей Ак-Жунус.
Красавица Ак-Жунус влюбилась в храброго джигита Таргына, но Акша-хан воспротивился их браку. Тогда, улучив вре¬мя, влюбленные сели на коней и убежали в казахскую степь.
Сильно разгневался Акша-хан, узнав о бегстве любимой дочери с чужаком-джигитом и объявил, что отдаст Ак-Жунус тому, кто догонит беглецов и отобьет ее от Таргына.
Многие молодые батыры и мурзы откликнулись на хан¬ский клич и пустились в погоню. Был с ними и старый батыр Карт-Кожак.
ВСТРЕЧА КАРТ-КОЖАКА С БЕГЛЕЦАМИ
Кони все устали давно,
Все джигиты отстали давно,
Повернули назад коней.
Хоть и стыдно было им,
А ни с чем вернулись в Крым.
Лишь Карт-Кожак не отставал,
Его скакун не уставал –
Прославленный Каска-Азбан.
Лихо он вперед скакал,
Так же был неутомим.
Столько-то минуло дней,
Столько-то прошло ночей,
Далеко остался Крым,
И настиг в конце концов
Двух влюбленных беглецов
Старый тот батыр-крымчак –
Грозный витязь Карт-Кожак.
А Ер-Таргынов конь Тарлан,
Необгоняемый ветром скакун,
Гордо голову задрав,
Хвост пушистый разметав,
Чуя, что настигает враг,
Фыркать стал, ушами взыграв.
Знал Таргын его вещий нрав,
Знал его чутких ушей игру:
Коль расфыркался Тарлан,
Значит, фыркал не к добру!
Обернулся назад Таргын,
Черную точку взором сыскал,
Точка все росла, росла.
Э, Тарлан ведь не солгал –
Карт-Кожак его настигал!
И сказал Таргын тогда:
«Верная подруга моя!
Чернокосая моя,
Шелковолосая моя,
Овцеокая Ак-Жунус!
Краше ты всех крымских дев,
Чище ты всех жен и дев,
Знай, что нам грозит беда!
Отважен, как благородный лев,
Бесстрашен, как голодный лев,
В час опасности был я всегда;
Я силен, как тигр, был,
Победителем в играх был,
Победителем был в боях –
Шел всегда путем побед.
Не изменяла мне сила пока.
Только божья воля крепка,
Неотвратима его рука:
Может он мне сокрушить хребет,
Может мне заказать пути,
Погубить во цвете лет.
Подал мне конь тревожный знак –
Обернулся я назад,
Кто-то, мол, скачет за нами вслед!
Хоть еще не видит взгляд,
Знаю: скачет старый Кожак!
Черным смерчам подобен он,
Горным обвалам подобен он,
Тверд, как закаленный булат.
Хмуро, как туча, чело его,
Бурей гремучей облекло его,
С бровей его свисает лед,
Снежный буран – его гневный взгляд,
Натиск его – ястребиный лет,
В бронь безрукавную он одет.
Если мне осадить коня,
Может он одолеть меня.
Побежденным быть не хочу,
Тебя ему уступить не хочу!
Если дальше я поскачу,
Может меня он трусом счесть,
Трусом прослыть я не хочу!..»
С Ак-Жунус он держит совет,
Ак-Жунус говорит ему: «Нет!
Не роняй батырскую честь,
Ведь батыр, а не баба ты,
Мощи в тебе достаточно есть,
Бьешься тоже не слабо ты!»
И ответил ей так Таргын:
«Ты права, моя Ак-Жунус!
Не за себя – за тебя страшусь.
Но коль смерть пойдет по пятам,
Она настигнет и тут и там.
Если суждено мне пасть,
Везде земля откроет пасть!..»
Поборол испуг Таргын,
Повернул боевого коня,
Остановился как вкопанный конь.
Осмотрел свой лук Таргын,
Боевую проверил бронь.
А меж тем Кожаков конь,
Лысый мерин Каска-Азбан,
Приближался, как гроза.
Под козырьками горят глаза,
И в жилах и в костях – огонь:
Коль в путь на рассвете тронется
Лишь к закату разгонится он!
Свистящая буря – грива его,
Вихрем – хвост красивый его.
Вот поскакал с косогора он,
Вот налетел он, как ураган.
Ветер по крупу его свистит,
Земля под его копытом гудит.
И на буйном, как буря, коне,
В боевой безрукавной броне
Неустрашимый муж сидит –
Лет ему за шестьдесят на вид.
Пред беглецами на всем скаку
Остановился лихой седок.
Таргын глядит на седока,–
Не джигит молодой в седле,
Аксакал седой в седле!
В грозных его глазах буран,
В бороде, в усах – буран,
Нависает лед с бровей,
Конь под ним – тулпарских кровей.
И подумал Ер-Таргын:
«Старший он, он мне отец,
Он мне – дед!» – подумал он.
И, склонив свой гордый стан,
Степей далеких удалец,
Молодой батыр-беглец,
Волком прозванный Таргын
Прискакавшему старику,
Приличья соблюдя закон,
Отвесил поясной поклон.
Ер-Таргын глядит, изумлен:
Как широкая степь, широка
Грудь у грозного старика,
Грузен он и крепок он,
Весь – как глинобитный дом.
На Таргынов сыновний привет
Старый батыр поклонился в ответ.
И тогда сказал Таргын:
«Здравствуй, витязь-аксакал!
Трудный путь ты проскакал,
Много перевалил ты гор,
Много ты пересек долин,
Вижу, батыр, я твой напор:
Натиск твой, как буря, скор,
Грозен, как степной буран.
Налетаешь, как беркут, рьян,
Соколом нападаешь стремглав!
На кого ж ты решил напасть?..»
И батыр тот, аксакал,
Ер-Таргыну так сказал:
«Ясную звезду мою,
Девушку – мечту мою,
Гордость, красоту мою,
Мою голубку Ак-Жунус –
Ты умкнул и с ней бежишь.
Вот за кем я, как беркут, мчусь!
Острым опоясан мечом,
На тебя я обрушу меч –
Голову сниму с твоих плеч!
Старость моя – вина моя,
Только ярость сильна моя,
Но господь – опора мне.
Если подкрадется смерть,
Нет со смертью спора мне.
Если смерть повременит,
Я с тобой, джигит, сочтусь,
Отобью у тебя Ак-Жунус,
Для того за тобой скакал!»
И Таргын тогда сказал:
«Ты – стена неприступных скал,
Ты – могучий горный хребет,
Чрез который перевалов нет,
Ты – несущийся чрез перевал
Все сметающий, ураган.
Я – джигит, ты – аксакал,
Но ведь я не кроткий раб
И не робкий мальчуган,
Чтобы девушку отдать.
Ты могуч, и я не слаб,
За красавицу свою,
За избранницу свою,
И с таким, как ты, батыр,
Я, как равный, тут сражусь,
Я – такой, а ты – какой?»
И ответил аксакал,
И Таргыну так сказал:
«Хочешь знать, кто я такой?
Я – это я, лихой батыр,
И такой же, как ты, кендыр .
Я родился и рос в Крыму,
У цветущих его берегов,
Средь его сорока сороков.
Был мне дедом Ер-Колик,
Мне отцом был Коянак,
Я Коянаков сын – Кожак!
Славу смолоду я стяжал,
На охоте всех опережал,
На густые ряды врагов
Я, смельчак, один скакал
Я рассеивал их ряды,
Я им головы отсекал,
Тысячи врагов сражал.
Я – могучий Карт-Кожак!»
И Таргын ответил так:
«Мудр ты, мой батыр, и стар,
А пылаешь, как пожар.
Силой ты не обделен,
Вижу я, что ты смельчак,
Только не хвались вперед,
Что отнимешь Ак-Жунус!»
И сказал Кожак тогда:
«Коль поможет мне алда ,
Пикою своей резной
Я тебя насквозь пронжу,
Длинный меч свой обнажу,
Белый меч свой поясной –
Золоченый меч стальной
Обагрю в твоей крови.
Поражу – не пощажу!
Э, господь, благослови!
Ты, как вижу я, не трус,
Докажи, что ты герой:
Будет первым мой черед,
А затем уже твой черед.
Место укажу вперед –
В это место тебя поражу!»
Ер-Таргын тогда сказал:
«Будь по-твоему, аксакал!
Я за шкуру свою не дрожу–
Очередь, старик, бери!..»
Мужества набрался он,
Страху не поддался он,
И на месте остался он,
Словно заяц матерый, застыв,
Весь от ярости покраснев,
Как броней, покрыл его гнев.
Будто стал он шире, вдруг
Стало тесно в броне ему.
В старом же батыре вдруг
Жалости проснулся дух,–
Пощадил Таргына он!..
Карт-Кожак натянул свой лук, и пустил стрелу в Таргына, но так рассчитал силу тетивы, что стрела пробила восемь слоев брони на Таргыне, а девятый слой остался целым.
Разъяренный Таргын хотел было стрелять в свою очередь, но Карт-Кожак остановил его:
«Э, Таргын, неужели ты думаешь, что, пробив восемь слоев твоей брони, у меня не хватило силы пробить и девятый слой? Нет, я сознательно рассчитал свой выстрел,– я великодушно пощадил твою молодость в надежде, что ты убедишься в пре¬восходстве моей силы и уступишь мне Ак-Жунус без напрас¬ного кровопролития. Но если ты не согласен, становись, я сно¬ва выстрелю, и на этот раз стрела моя будет смертоносной».
Подумал Таргын и решил, что Карт-Кожак прав, что не победить ему старого батыра, что даром погубит он свою жизнь, а не ему достанется Ак-Жунус. И отъехал Таргын в сторону, как побежденный.
Видя это, спешилась Ак-Жунус с коня, покрыла голову платком и горько разрыдалась. Тогда подъехал к ней Карт-Кожак и так сказал:
«Ты напрасно, красавица, не проливай слез. Хоть и стар я, но не из тех стариков, что женятся без разбора на любой девушке. Открой мне свое лицо, обнажи стан, посмотрю на те¬бя вблизи: понравишься мне – возьму тебя в жены, не понра¬вишься – мне тебя и даром не нужно, хоть ты и ханская дочь».
Обиделась, рассердилась Ак-Жунус и так ответила старо¬му батыру:
ПЕСНЯ АК-ЖУНУС
Удержи коня, Карт-Кожак!
Ты горяч, но стар ты, Кожак!
Подхожу не подхожу тебе,
Я лица не покажу тебе,
Я свой стан не обнажу тебе,
А такой совет тебе дам:
Ездил много, слава богу, ты,
Не одну топтал дорогу ты,
Городов знаешь много ты,
А бывал ли ты в Бухаре?
Мать столицам – Бухара!
Много всякого там добра
И диковинок много там,
Поезжай в Бухару, старик!
Ай, базар в Бухаре велик,
Ай, базар в Бухаре богат,
Хороши в Бухаре шелка.
Так бухарский шелк пушист –
Все ласкала б его рука!
Если в шелке смыслишь толк,
Ты погладь бухарский шелк, –
Так и волос мой шелковист…
А к чеканщикам зайдешь,
У чеканщиков найдешь
Много пуговиц ты золотых.
Поглядел бы, Кожак, на них, –
Я сказать бы тебе могла,
Как моя голова кругла!..
А к ученому ты зайдешь, –
Очиненное пред ним перо.
Ай, как речи его мудры.
Ай, перо его, как остро!
О моем вспомни слове ты –
И представь мои брови ты:
Как перо, мои брови остры…
Хочешь знать мой нос каков, –
Ты в Имран-город поспеши.
Ай, фисташки там хороши!
Ты отборнейших наберешь, –
Погляди на них и реши,
Плох мой носик иль хорош:
На фисташку мой нос похож…
Зеркала везде найдешь,
Ты два зеркала поставь.
И глаза мои представь:
Так они круглы, говорят,
Так они светлы, говорят…
В Самарканд еще поезжай:
Много кузниц там, говорят,
Наковальням – тесно в ряд:
Если наковальни хрупки,
То и зубы мои не крепки…
И к тянульщикам зайди,
К тем, что тянут искусно медь
Через проволочные станки:
На ту проволоку погляди,–
Так и пальцы мои тонки…
Если выйдешь в поле ты,
Наглядишься вволю ты
На молоденьких зайчат:
Как они в траве шалят,
Как легки прыжки у них,
Спины как гибки у них!
Так спина моя гибка,
Так и пляска моя легка…
И еще сказать могу:
Что на свете земли черней?
Что на свете снега белей?
Пал на черную землю снег, –
Полюбуйся-ка снегом тем
Незапятнанным, белым ты, –
Налюбуешься моим телом ты:
Телом я – как снег бела!
Что на свете крови алей?
Кровь на чистый снег пролей,–
С алой кровью на снегу
Румянец мой сравнить могу.
Родилась я в лазурном Крыму,
На зеленом морском берегу,
Знатный хан Акша-хан – мой отец.
Я у матери-ханши в дому
Среди белых, дебелых гусынь
Белоснежным гусенком росла;
Среди тучных курдючных овец
Самым нежным ягненком росла;
В табунах резво-белых коней,
Молока парного белей,
Белолица и телом бела –
Кобылицей я белой была,
Ай, была я резва, весела!..
Хоть далек от Крыма Китай
(Сколько месяцев ехать – считай!),
Приезжали на игрища в Крым
И джигиты китайские к нам, –
Каждый именем бредил моим…
Осади коня, Карт-Кожак,
Пощади меня, Карт-Кожак!
Ой, постигла нежданно меня,
Да напала беда на меня,
Стерегли меня грозы тут!
Я, как нежная роза, тут,
Лью горючие слезы тут,
Я за стремя тебя ловлю,
Как рабыня, тебя молю:
Если так благороден ты,
Как прославлен в народе ты,
Если истинный ты батыр,
Ты ль отвергнешь мольбу мою,
Ты ль погубишь судьбу мою?
Отпусти меня с нареченным моим!
Ты в пять лет уже, Карт-Кожак,
Из лозы мастерил садак,
Волос конский и бечеву
Сам сплетал на тетиву,
Тонкий чий в степи искал,
Дальше всех стрелу пускал,
Свист ее твой слух ласкал.
Славу лучника ты снискал,–
Но была твоя слава безрога!
В десять лет, э, Карт-Кожак,
Твой бешмет был ал, как мак.
Зеленью пылал кушак.
Был ты строен и пригож,–
На жеребчика похож,–
Но была твоя слава безрога!
В двадцать лет, э, Карт-Кожак,
Был ты весельчак-смельчак.
Удальцом был, говорят!
Обнажать колени ты
Для борьбы всегда был рад.
Словом острым, как булат,
Острой шуткой был богат.
Многих девушек ты любил.
И наперсток губ твоих
Был приманкою для них,–
В них будил ты страсти пыл.
Разъярялся скоро ты,
Дрался без разбора ты,
Всем соперникам гроза,
Как верблюд матерый, ты
Храбро всем глядел в глаза.
В двадцать лет ты был батыр,–
Но была твоя слава безрога!
В тридцать лет, э, Карт-Кожак,
Стал могучим мужем ты:
Насмерть твой разил кулак,
Медный ты носил шишак,
Весь блистал оружьем ты,
Весь в броне кольчужной был,
Звонкое копье держал,
Конь твой на свободе ржал,–
На коне, на сером ты,
На горячем скакуне
По долам да по горам,
По просторам по степным,
Подставляя грудь ветрам,
Неустанно рыскал там –
И, бесстрашен и удал,
Грозно гикал и свистал,
На врагов там нападал.
В их рядах ты сеял страх,
Рушил крепости ты в прах,–
Но была твоя слава безрога!
В сорок лет, э, Карт-Кожак,
Ратный пыл твой не иссяк.
Словно горная гряда,
Так же был необорим
Ты никем в боях тогда.
Сильный враг напал на
Крым,– Ты отчизну защищал,
И с наветренных сторон,
И с подветренных сторон
Ты родные города
Подпирал, как столп, тогда.
Чуть с холмов донесется гул,
Лишь ворвется враг в аул, –
Расправляешь плечи ты,
И летишь навстречу ты,
И вступаешь в сечу ты.
Против тысячи – сам-друг,
Вьешься, как тысячерук,
Сыплешь снег с бровей, со скул,
И, грознее горных вьюг,
Леденишь ты все вокруг,
Превращая в север – юг!..
Тьмы врагов ты сокрушал,–
Но была твоя слава безрога!
В пятьдесят лет, Карт-Кожак,
Стал степеннее твой шаг.
Шел на сходы важен, горд,
В спорах был спокоен, тверд,
Красноречием блистал,
Опытным судьей ты стал,–
Но была твоя слава безрога!
В шестьдесят пять лет, Кожак,
Не батыр ты, не вожак, –
Похотливый ты лошак,
Облинял ты, высох весь, –
Что же хвалишься ты здесь?
Спелой красоты моей,
Белой наготы моей,
Цвета юности моей
Жаждешь безответно ты.
Не надейся тщетно ты –
Обо мне мечтать не смей,
Обладать не будешь мной!
Мне ль Таргына позабыть,
Мне ли старика любить?
Можешь ты меня убить,
Мне не быть твоей женой!
Молод был, кипуч ты был,
Некогда могуч ты был,
Был ты мудр и был велик,
А теперь, пойми, старик,
Силы ключ в тебе иссяк,
И давно сухой кизяк
В голове твоей, Карт-Кожак!..
Пораженный умом и смелостью молодой девушки, не раз¬гневался старый батыр Карт-Кожак за обиду, а благородно отказался от Ак-Жунус. Старик подозвал Ер-Таргына и ска¬зал ему:
– Моя жизнь вся позади, ваша – вся впереди. Не стану вас разлучать – поезжайте себе куда хотели!»
Таргын и Ак-Жунус благополучно достигли берегов реки Эдиля (Волги), переправились через нее и приехали, наконец, к народу Ногайлы. Ногайлинский хан – Ханзада послал Тар¬гына вместе с тремя батырами Карасай-улы -Кобеном, Алшагыр-улы-Тегеном и Омир-улы-Себеном на калмыков, живущих на реке Чагане. Оттеснив калмыков, они остались следить за уходящим к верховьям Чагана неприятелем.
Таргын сидел в дозоре на суке высокого дуба. Сук ока¬зался гнилым, сломался, и Ер-Таргын упал, вывихнув себе поз¬воночник. Товарищи на носилках из пик доставили Таргына в Ногайлы.
Ханзада-хан между тем решил вместе со всем народом перекочевать с летовки Булгыр-Тау на освобожденную калмыками Чаган-реку. Больного Таргына с его конем Тарланомис женой Ак-Жунус Ханзада оставил на месте, обещав приехать за ними, как только расположится на новых землях.
Прошло много времени, а никто за Таргыном не приезжал, Кончились запасы пищи, и Таргын с Ак-Жунус стали голодать, Чувствуя приближение смерти, Ер-Таргын запел песню, про¬щаясь в ней со своим любимым конем и с любимой Ак-Жунус.
ПЕСНЯ ЕР-ТАРГЫНА
Булгыр, Булгыр-Тау ты мой,
Весь окутан стал ты тьмой!
Предан черным невзгодам я,
Разлучен с народом я!
Сивый конь мой боевой!
Делил судьбу везде со мной,–
Вот ты и в беде со мной.
Погибает хозяин твой.
Заменил мне народ мой весь,
Заменил ты мне солнце здесь.
Что мотаешь головой?
Если б заговорить ты мог!
Видишь, я лежу без ног,–
Вылечить нечем позвонок,
Ждет конец нас горький тут:
Нечего ни пить, ни есть!
Если б на тебя мне сесть,–
Как ты, бедный, ни отощал,
До жилья ты б нас домчал!
Где вы, все мои друзья?
Если тут скончаюсь я,
Кто мои кости унесет,
Кто меня в саван облачит,
Кто меня земле предаст?
Боль меня, как зверь, грызет,
Смертная тоска грызет.
Зелен, как трава, на вид,
На зеленой траве лежу –
Ближе к смертному рубежу,
На тебя с тоской гляжу,
Мой единственный друг, Тарлан!
Не был трусом, конечно, я,
Жил геройски-беспечно я,
Полагался на счастье свое.
Пролетела ты, жизнь моя,
Отшумела ты, как буран,
Скуден был моих дней запас!
Закатилась звезда моя!
Э, любимая земля моя,
Ащилы-Тогай и Ала-Бас,
Золотая ты орда моя,
Невозвратный Кара-Таш!
Э, мой конь, тулпар-Тарлан!
Вспомни прошлую пору ту,
Как в черном ты скакал поту,
По степям, ярам скакал,
По долам-горам скакал
Да по тропкам, между скал,
Когда вот-вот нас настигал,
Когда за нами гикал враг?
Не как робкий какой-нибудь,
Не как низкий конь простой,
Что полегче ищет путь, –
Перемахивал ты овраг,
Яр крутой перелетал,
Брал подъемы с маху ты,
И, не ведая страху, ты
Без оглядки, Тарлан, летал,
Был находчив и удал!
Я ль не баловал тебя,
Я ль не подковал тебя,
Среброзвонкими, новыми,
Луновидными подковами?
Вспомни – мчал меня не ты ль
За большую реку Эдиль?
Под тобой не раз трещал
Тот эдильский синий лед,
Тонкий тот осенний лед, –
Только не споткнулся ты,
Ни разу не поскользнулся ты!
Не бессменно удача нам,
Счастье не суждено навек, –
Выпадет и незадача нам.
Если есть родной человек,
Сердцем он всегда с тобой,
И случись беда с тобой –
Жизни не пожалеет он,
Выручит в тяжелый час.
А чужому и ты чужой:
Очутись в беде большой,–
На заботу он станет скуп:
Раненому – конский круп
Он тебе в бою подаст,
Но не сядешь в первый раз, –
Не вернется он за тобой…
Голуби, голуби милые,
Голуби сизокрылые,
Кружите на просторе себе,
Корму ищете, зерен себе.
А давно ль подобно вам
Я товарищей собирал,
Приторочив к седлу бадан ,
Вскакивал на Тарлана я,
Рыскал по степи, воевал,
Ногайлинских врагов избивал,
Гнал их вверх по Чагану я!
Рыскал я, как волк матерый,
Дрался я, как лев-герой,
Искалечился той порой.
Вы же без меня ушли,
Почестей мне не воздав,
На Чаган откочевав,
Бросили вы тут меня
Умирать на земле сырой.
Закатилась моя звезда!
Обманул меня Ханзада,–
Не прощу обмана ему,
Не забуду никогда.
Много я имел друзей,
А теперь я остался один.
Позабыли о дружбе всей
Те, кто звали меня: «Таргын»,
С кем я пищу делил свою,
С кем невзгоды делил в бою.
Ты, Кобен Карасай-улы,
Ты, Тебен Алшагыр-улы,
Ты, Себен Омир-улы!
Помогать, как брату, мне,
Выручать меня из беды.
Где же вы, друзья-орлы?
Замели вы за собой следы.
Э, бессовестные ногайлы!
А не с вами ль плечо в плечо
Против полчищ Аяуке
Мы сражались горячо?
Вспомните, как мы смели
Вражью силу с родной земли,
Как тогда ликовали мы,
Как потом пировали мы!
А припомните, как марал
С олененком там пробегал.;
Коянак-улы Карт-Кожак
В олененка пустил стрелу,
Только не убил зверька:
Мараленок, охромев слегка,
Побежал по следам отца.
Я тогда стрельнул в самца –
Замертво упал самец!
Э, пробила ему насквозь
Две лопатки моя стрела,
И каленый ее конец
В придорожный камень впился!
Состязанье началось:
Стал тащить Коянак-улы –
И не вытащил моей стрелы;
И стрелу тащили врозь
И тащили сообща
Сорок джигитов моих силачей –
Вытащить не удалось!..
Дни веселые, где же вы?
Промотал я жизнь, увы!
Птица счастья, навеки ль ты
Упорхнула с моей головы?
Вспомню прошлое – плачу навзрыд,
Вспомню прошлое – сердце горит.
Жизнь короткую прожил я,
В битвах подвиги множил я,
Много врагов уничтожил я!
Белого Ивана сын,
Бородатого Ивана сын,
Будешь помнить, Себен, вовек
Мой последний лихой набег –
Как отбил я твоих коней
Под Азнау-городком!
Э, добыча хороша была,
Весела моя душа была!
Не забыл я до сих пор,
Как, удачный свершив поход,
Возвратился счастливый я,
Острый наточил топор,
Нарубил себе ивы я,
Плот связал из ивняка.
Велика ты, Эдиль-река!
Шестимесячный твой путь
От начала до конца
Я проплыл на своем плоте.
Ты ли не широка, Эдиль!
На Тарлане сколько раз
Я тебя переплывал,
Резал поперек, Эдиль,
И с калмыком воевал?..
Ак-Жунус, подруга моя,
Дорогая супруга моя!
Кудри кольчаты твои,
Брови стрельчаты твои,
Щеки – как цветущий мак.
Неужель увянешь ты,
Неужели станешь ты
Рабыней – пленницей врага?
Неужто возликует враг?
Ты, мой верный конь Тарлан,
Друг невозвратимых дней!
Ты мне всех родных родней,
На родовитейших коней
Я б не променял тебя!
Приуныл ты, мой буян,
Надоел тебе аркан,
Нет езды – и скучаешь ты,
Нет еды – тощаешь ты,
Чуть хвостом ты шевелишь.
Если б молодой камыш
С нежной, свежею листвой
Вырос вдруг перед тобой!
Э, детей мне не дал бог,
Кто тебя напоить бы мог!
Если бы, Тарлан, мой друг,
Освежающий родник,
Кара-Тау студеный ключ
Пред тобой ударил вдруг,
Если бы сейчас возник
Пред тобой зеленый луг!..
Видя, что минуты ее возлюбленного друга сочтены, Ак-Жунус, выполняя последний долг перед умирающим, воспела в песне свое прошлое, прошлое Таргына и его боевого коня – Тарлана. Пела она о несчастной участи Таргына, умиравшего не как батыр на поле брани, а на опустевшей кочевке, одино¬кий, покинутый недавними друзьями, коварно обманутый не¬благодарным ханом. Ер-Таргын, выслушав песню Ак-Жунус, так взволновался, что решил либо сразу умереть, либо вернуть себе здоровье и жизнь. Как разъяренный лев, приподнялся он, схватил обеими руками вывихнутую поясницу, надавил со всей силы – вывихнутый позвонок стал на свое место.
Крепко перевязала Ак-Жунус поясницу Таргына, посади¬ла его на Тарлана в седло, а сама села спереди, управляя ко¬нем. Так она доставила его на ногайлинскую стоянку.
Вскоре Ер-Таргын совсем оправился и решил покинуть ногайлинцев и уехать в другие места. Но в это время на ногайлинцев напали калмыки, во главе с батыром Домбаулом. Ногайлинцы снова обратились к Таргыну, умоляя его защитить их от врагов. Ер-Таргын долго отказывался, но в конце концов уступил их просьбам и один бросился в бой против калмыков.
Бои с Домбаулом
Подступал все ближе враг.
Таргын увидел вражью рать –
Стал подпруги проверять,
Поднял бело-желтый флаг.
Зазвенела бахрома
На булатной его броне,
Зазвенели бунчуки
На взыгравшем его коне.
Громы гремели в слове его,
Снег рассыпали брови его,
Лед на ресницах его нарос,
Весь он стал, как суровый мороз.
Плечи могучие, как утес,
Пара могучих, длинных рук,
Туго натягивающих лук,
Могущих кулана остановить.
Бегущего на водопой.
Вот каков он был, Таргын!
«Ну, калмык, выходи на бой, –
Ер-Таргын сразится с тобой» –
И вскочил на Тарлана он.
А Тарлан побежит с утра,
К вечеру лишь возьмет разгон.
Если путь преградит гора,
Не касаясь ногами земли,
Скачет он, разгорячен,
Гору перепрыгнет он!
Из его ноздрей – огонь,
На скаку – его не тронь,
А прервешь его дикий бег,
Станет плакать, как человек;
Если взмылится под седлом,
Не бежит – летит орлом;
В шесть прыжков перемахнуть
Может месячный, долгий путь.
Вражий шорох услыхав,
Черным потом весь блестя,
Ушами чуткими взыграв,
Высочайшие холмы
Перелетает птицей он,
Не оступится, не упадет
Коль по камню помчится он, –
Словно в глину, в камень вбит
Каждый след его копыт,
Тропку в скалах он проторит.
Вот каков он был, Тарлан!..
Бахромой брони звеня,
На врага вперед гоня
Огнеокого коня,
Как вихрящийся буран,
Налетает, буйством пьян,
Неустрашимый Ер-Таргын.
Видит Ер-Таргын овраг:
«Выходи-ка на битву, враг!..»
Весь вооружен до пят,
В панцирный одет булат,
На шестилоктевом коне,
На сизозвездчатом скакуне
Выскочил навстречу ему,
Гордо выставив кадык,
Домбаул-батыр, калмык.
Великан-батыр Домбаул
Молвит Ер-Таргыну так:
«Силы нынче во мне разгул.
Захочу – застрелю тебя,
Захочу – заколю тебя,
Мне тебя одолеть – не труд!
Ты кого, ногайлинец, ждешь,
На кого ты, джигит, идешь,
Да скажи, как тебя зовут?»
И сказал ему Таргын:
«Я – неустрашим и скор,
Словно ветер диких гор,
Вольно веющий средь вершин
И не ведающий преград.
Так и быть, назовусь тебе –
Намотай на ус себе:
Я – отец твой, твой грозный бич,
Ты меня Таргыном кличь!
Черным вороном предо мной
Что нахохлился ты зря?
Жаждой подвига горя,
Драки я с тобой искал.
Схватимся один на один!» –
Так ему сказал Таргын.
И ответил Домбаул,
И ответ был, как ветра гул:
«Ветром неприступных гор
Сам разгуливал я до сих пор.
Разъярил ты до дрожи меня,
Но батыр, ты моложе меня, –
Первая очередь – моя!..»
Помолился богу Таргын
И подумал: «Не баба я.
Не ребенок слабый я,
Не впервые с врагом дерусь,
Я, батыр Таргын,– не трус:
Проиграл хотя бы я,
Уступлю ему черед !..
Обернулся он кругом
И застыл перед врагом.
А могучий тот калмык
Дерзко выступил вперед,
Руку запустил в колчан,
Хитрую стрелу берет,
Летящую не как-нибудь,
А свой наметившую путь;
Он берет тугой свой лук
С шелковою тетивой,
И пускает он ту стрелу
Над Тарлановой головой,
Над лукой золотого седла.
И вонзается стрела
Ер-Таргыну прямо в грудь,
В самое предсердье его –
Гнездо его жизни и смерти его.
В девять слоев на Таргыне броня,
Восемь слоев из девяти
Пробивает в ней стрела.
От погибели в тот миг
Ер-Таргыну не уйти,
Уложил бы его калмык.
Но Таргынов предок седьмой
Внял молитве его немой, –
Выручил кольчатый воротник.
И Таргын тогда сказал:
«Домбаул, свирепый пес!
Слышал я твою хвальбу,
Испытал я свою судьбу, –
Смерть от меня мой бог отнес.
Блещет сбруя твоего коня,
Расшитой на нем чепрак,
Застегнута твоя броня,
Козырек стальной на лбу, –
Говорю тебе я так:
Коль силы не изменят мне.
Не отсохнет вдруг рука,–
Я пущу стрелу в тебя,
Испустишь тут же дух, калмык!
Стой как вкопанный предо мной!»
Разъярился Ер-Таргын,
Дико свистнул, гикнул он,
По-батырски крикнул он:
«Дай удачу мне, кудай!»
Забурлили жилы его.
Тотчас окружили его
Хранители-прадеды все его.
Руку он запустил в колчан,
В горсть набрал побольше стрел,
Приложился, взял прицел –
Поверх конской головы,
Над калмыцким тем седлом,
Над высокой его лукой.
Он батырскою рукой
Натянул свой лук тугой,
И летит стрела, свистя,
В Домбаула, в грудь его,
Пробивая до одного
Все слои брони его,
И вонзается стрела,
Словно жало змиево,
В самое предсердье его –
Гнездо и жизни и смерти его,
И насквозь летит стрела,
Долетает до холма –
Разрушает холм дотла!
Знамя уронил калмык,
Закричав: «Далай-лама!» –
Замертво упал с седла.
Зашевелилась калмыцкая рать,
Начали совет держать,
Повскакивали на коней,
Таргына стали окружать.
БОЙ С КАЛМЫКАМИ
И подумал Ер-Таргын:
«Их – семь тысяч, а я – один.
Господи, помоги ты мне, –
Нет другой защиты мне!
Многотысячного врага
Могу ли я один разбить?
А погибну – так и быть!
Только честь моя мне дорога!
Ты, каленая стрела моя,
Наконечник твой костяной!
Ты, мой золотой, резной
Четырехсаженный лук!
Мирный кончили мы досуг, –
Выручай меня, верный друг!
Коль изменит мне сила рук
И мне-тебя не натянуть,–
Я за это проклят будь!..
А не выдержишь силы моей,
И сломаешься ты вдруг,–
Сам за это проклят будь!
Ты, второй мой ратный друг,
Разрубающий бронь кольчуг,
Головы сносящий с плеч,
Мой булатный, длинный меч,
Мой шестиаршинный меч,
Крови жаждущий, как зверь,
Ты зачем же в ножнах спишь?
Или кровью прежних сеч
Ты еще и поныне сыт?
Час пришел тебя извлечь!
Если я силы не напрягу,
Если не разверну я плеч,
Если не размахнусь тобой,
Если не брошусь навстречу врагу,
Чтоб недругам костьми тут лечь, –
Будь я проклят, Ер-Таргын!
Если же из всех врагов
Уцелеет хоть один,
И хоть моя не устанет рука,
Ты перестанешь рубить врага, –
Ты проклят будь тогда, мой меч!
Ты на древке сосновом своем,
Несущее знамя пестрое, ты,
Отточенное, двуострое ты,
Врагов разившее не раз,
Друзей веселившее не раз,
Шестигранное мое копье!
Если тобою не потрясу,
Если, тебя держа на весу,
Я не брошусь в гущу врагов,
Если им гибели не нанесу, –
Знамя мое тогда – тряпье,
Пусть надо мной смеется бабье,
Будь я проклят во веки веков!
Если же осрамишься ты,
Если утомишься ты,
Если не выдержишь схватки ты,
И слетишь с рукоятки ты,
Иль сломается рукоять,–
Ты, копье мое, проклято будь!..
Ты мой короткозапястный конь,
Узкопоясничный конь,
Мой широкогрудый конь,
Высокоголовый конь,
Ты стремительный, как ураган
Друг испытанный, Тарлан!
Нам с неприятелем не играть:
Я – один, их – целая рать.
Слушай, что я тебе говорю:
Смертной быть борьбе, говорю,
Быть большой гоньбе, говорю,
Прыть свою удвой, утрой!
Коль проскочишь вражий строй,
Коль врагов сметем дотла,
Я тебе, дорогому слуге,
Свою благодарность докажу –
Зерном отборным награжу,
В парчу и в бархат наряжу!
А если я выпаду из седла,
Ярости не истощив на враге,
Прокляты будь мои дела,
Проклят будь мой батырский путь,
Сам будь проклят я, Таргын!
А если ты, хотя б на миг,
В битве высунешь язык,–
Ты, Тарлан мой, проклят будь!.
И во всей боевой красе,
Золототканную сняв кисэ,
Слез Таргын с коня своего,
Стянул кушак свой туго он,
И проверил доспехи все,
И подтянул подпругу он,
И подхвостник укоротил.
Не имел ведь он родных,
Не имел ни друга он,
Кто б теперь помог ему, –
Помощник только бог ему!
Дал бы господь хороший исход,
Он и этих врагов разобьет,
И у этих, как у других,
Лишь только ринется он на них
Сердце превратится в лед!
И прилив небывалых сил
Ер-Таргын в себе ощутил.
И вскочил в седло батыр,
И загикал зло батыр,
И камчой коня горячит,
И, врагов кляня, кричит,
Гнев охватил великий его,
Окружают калмыки его.
Мчится он на них в упор,–
Как решится неравный спор?
Плещет, привязано к пике его.
Желто-белое знамя его.
А – дорожная сума.
Брови нахмуря, как буря, скор,
Врезался он во вражьи ряды.
Въехал он с месячной стороны,
Выехал с солнечной стороны.
Как матерый волк-одинен,
Что напал на отару овец,
Он гонит врагов и рубит их,
Калечит их и губит их,
Колет налево, направо – сечет
Рекою вражья кровь течет,
Убитым давно потерян счет.
Этому бою когда конец?
Изгрыз удила во рту Тарлан,
Скачет в черном поту Тарлан,
Частым дождем с него каплет пот,
Хрипит уж – нет терпенья – Тарлан.
А сеча по-прежнему горяча
И хлещет по конскому крупу камча.
И хоть батыр задыхается сам,
Но, снова развернув плеча,
На тулпаре своем скача,
Он разит врагов копьем.
Мертвых и живых топча,
Он передышки врагам не дает –
Бушует бранный в нем пожар.
Сменил копье на кинжал Таргын,
Кинжалом врагов поражал Таргын, –
Настигнет недруга – режет его,
Страшен зубовный скрежет его,
Неистов Ер-Таргына вид,
Как овцы, все враги на вид –
Каждый спрятаться норовит.
Нет меж ними смельчака
В лицо Таргыну посмотреть.
Меняет он кинжал на меч.
На свой шестиаршинный меч, –
Вражьи головы сносит батыр,
Жалбардинцев косит батыр,
И передышки коню не дает,
И передышки врагу не дает.
Шесть дней прошло – идет седьмой,
Все избивает врагов Таргын.
Настает и день восьмой,
Для калмыков – черная ночь,
Отошел, отдышался Тарлан,
Теперь лишь разбежался Тарлан,
В настоящий пустившись бег.
И для Таргына час настал
Показать себя сполна.
Лук исполинский снимает он,
Пошлет стрелу – калмык сражен, –
Бьет без промаху Ер-Таргын.
Вопли и стоны внимает он.
Вот наступает девятый день,
Новой победой чреватый день.
Берет батыр свое ружье,
Бьет врагов свинцом литым, –
Огонь за огнем, за дымом дым.
Уже Таргыну и самому
Тяжко в черном густом дыму.
Только стрелять не лень ему.
Счастливый вышел день ему:
Перестрелял он недругов тьму,
Большую создал кутерьму,
Ужас на врагов нагнал.
Кто жив остался, кое-как
От него бегут в овраг.
Нельзя с коня батыру слезть,
Не хочет уронить он честь,
Не может утолить он месть.
Скачет дни и ночи батыр,
Врагов терзает в клочья батыр –
Разъярен был очень батыр.
Одиннадцать раз полыхала заря,
Одиннадцатая потухала заря.
Каким бы ни был тулпаром Тарлан,
Только без передышки носясь,
Выбился наконец из сил,
Окутанный облаком пара, Тарлан.
Пощупал шею коня батыр –
Мягким стал подгривный жир.
Тарлану на ноги смотрит батыр –
Не был Тарлан ни хвор, ни стар,
На ноги стал припадать тулпар,
Наконец, и совсем пристал.
Рассердился батыр на коня,–
Он его камчой хлестал,
Ногами бил его в бока,
Страшным свистом он свистал:
«Если враг не добит пока,
Если не устала рука,
Ты ль меня, мой конь, предашь?
Бодро заржи, не хрипи, мой конь,
Мне послужи, потерпи, мой конь,
Дух свой ты укрепи, Тарлан.
Вихрем носись по степи, Тарлан!»
Как ни устал Таргынов конь,
А рванулся, не чуя ног,–
Сорвать кибитку большую мог!
Смеркалось. Черная пала ночь.
Двенадцатая вставала заря,
Красное солнце опять взошло.
Ищет батыр врагов – не видать.
Озирается он кругом,
Сам себе не верит батыр,–
Начисто справился он с врагом:
В глазах от мертвецов рябит.
Осмотрел Таргын коня:
От больших горшков-копыт
Осталось теперь с наперсток лишь,
От шерсти всей – подшерсток лишь.
От губ, как подолы длинных, едва
Оставалось пальца на два.
От длинных, острых его ушей,
Похожих на хвостики камышей,
Осталось пальца четыре лишь.
От кудрявой гривы его
Оставалось на вершок.
Пышный хвост красивый его
Превратился в куцый клочок.
Стал костляв его круглый круп,
Весь он был похож на труп,
Весь изранен был Тарлан,
Зияло на нем семнадцать ран!
Но и коню хранитель дан –
Не допустил его смерти алда.
Ран не чувствуя, весел и рьян,
Конь натягивает повода,
Играет конь, удила грызет,
Рвется резвой рысью вперед.
А прижмет Таргын бока
Иль хлестнет камчой слегка,
Чуть поводья тронет он –
И усталый конь Тарлан
Вновь такую прыть берет –
Всех бегущих по земле
Без труда обгонит он.
Гордо сидит на Тарлане Таргын.
Оглядывает поле брани Таргын,
Едет в час этот ранний Таргын, –
Топчет он сухой ковыль,
Столбом за собой вздымает пыль,
Едет и грустную песню поет, –
Жаль ему убитых врагов.
К своим вернулся с первой звездой, –
Вии, мурзы во главе с Ханзадой
И весь ногайлинский народ простой
Низко все поклонились ему,
Все воздавали ему хвалы –
Пир устроили ногайлы.
На радостях хан Ханзада обещал отдать за Таргына свою дочь. Однако и на этот раз лукавый хан обманул Таргына. Таргын рассердился и уехал с Ак-Жунус в Крым. Он решил помириться с Акша-ханом, собрать войско в Крыму и ото¬мстить Ханзаде. Ханзада испугался, послал в догонку за Таргыном золотоордынских его друзей с богатыми дарами. Таргын вернулся и стал жить на урочище Жан-Арыстан и Уш-Таргын, а впоследствии стал и сам ханом.
